Книга Золотой лук. Книга I. Если герой приходит, страница 167 – Генри Лайон Олди

— Случилось то, что должно было случиться. От твоей руки или от чьей-то другой, неважно. Мы с матерью так и будем стоять перед тобой, Гиппоной? Может, пригласишь нас к костру?

Я не понимаю, что происходит. Чего хочет отец. О чем спрашивает. Память, пробудившись от каменного сна, подсказывает: три года назад мать твердила мне о том же, о чем сейчас я слышу от отца. Тогда я решил, что ее рассудок помутился от горя.

Встаю. Взмахиваю рукой:

— Прошу к моему костру. Разделите со мной мою скромную трапезу. Если, конечно, вы не опасаетесь скверны…

— Трапеза? Разделим, — отец спокоен, словно речь идет о торговых делах. — Скверна? Если она есть, разделим и ее. Если нет, тогда и беспокоиться не о чем.

Идем к костру. Табунщики жмутся поодаль. По дороге я замечаю в руках матери большую корзину, плотно закрытую плетеной из лозы крышкой. Мама заботится обо мне? Или о себе с отцом — чтобы не есть мой грязный, мой кровавый хлеб?

Садимся вокруг костра. Некоторое время молчим.

— Это случилось давно, — отец бледен. Голос его впервые срывается. — Четверть века назад. Сразу после нашей свадьбы…

Главк Эфирский откашливается. Голос его становится прежним.

Это случилось после свадьбы Главка и Эвримеды. Это случилось за три года до рождения Алкимена.

Это случилось, будь оно проклято.

«Горе тебе, Главк, — возгласил жрец из храма Зевса Тройного. В тот день жрец носил белые одежды, служа Зевсу Высочайшему. — Великое горе!»

Главк с женой молчали, ожидая продолжения. Молчал и Сизиф: он явился в храм вместе с сыном и невесткой. Все трое глядели в пол, словно надеялись высмотреть там пути к бегству.

«Главк Эфирский умрет бездетным! — продолжил жрец. — Такова воля владыки богов и людей».

Было видно, что участь дурного вестника его не радует. Но жрецу не оставили выбора.

«Богов не обмануть», — задумчиво произнес Сизиф.

Жрец кивнул:

«О да, богов не обмануть».

Они молчали, все четверо. Жрец молчал, потому что сказал все, что требовалось. Главк с женой молчали, сокрушенные приговором. Сизиф молчал по-своему, как умел только он.

«Боги есть боги, — говорило его молчание. — Но я все-таки попробую».

Кто первый сказал в Эфире, что Главк бесплоден? Кому? Скорняк кузнецу? Прачка стряпухе? Старуха молодке? Какая разница, если в самом скором времени об этом болтал весь город. Воля богов — материя тонкая, волю можно толковать на все стороны. А глас народа — другое дело. Молва выбралась за стены, ринулась на юг, по Пелопоннесу, на север, в Беотию и Фессалию.

Теперь о бесплодии Главка знали все.

За девять месяцев до рождения Алкимена, первенца в Главковой семье, дворец посетил знатный человек с Родоса. Был пир, много вина. Были свирельщики, шуты, танцовщицы. Гостю отвели отдельные покои в дальней части дома. Глубокой ночью туда проскользнула женщина, пряча лицо под накидкой.

Лицо, имя, намерение. Ничего не спрячешь во дворцах.

Кто первый сказал, что Эвримеда разделила ложе с родосцем? Кому? Служанка метельщику? Раб свободному? Плотник ткачихе? Какая разница, если ребенка носить долго, а у сплетни ноги быстрей, чем у лани? Когда родился Алкимен, последний нищий в Эфире знал, чей он сын. Знал и восхищался житейской мудростью Сизифа, равно как и хладнокровной предприимчивостью Главка — последний во всеуслышанье объявил ребенка своим.