Книга Золотой лук. Книга II. Всё бывает, страница 94 – Генри Лайон Олди

Афина осеклась.

— Неважно, — повторила она. — Зови Пегаса и держи уздечку. Это все, что от тебя требуется. Справишься?

— Да, великая богиня! Благодарю тебя…

— Награда превзойдет твои самые смелые ожидания. Помни, крылатый конь по-прежнему прилетает к источнику Пирена. Ищи его там, я подскажу тебе удачную ночь. Разговор окончен, теперь ты можешь проснуться.

Богиня колыхнулась, начала таять.

— Источник Пирена? В Эфире?!

Я чуть не разрыдался от отчаяния:

— Как же мне войти в Эфиру? Я не могу вернуться, я изгнан…

Заветное разрешение, чудесный подарок — все дым, прах, бессмыслица. Боги жестоки, им в радость издеваться над беспомощными просителями. Сколько раз мой приемный отец слышал, что ему отказано в главных молениях его жизни?!

— Жди неподалеку от города, — прозвучало эхом, далеким отголоском. — Я подам тебе знак. Когда услышишь мой голос, смело иди в Эфиру через любые ворота. Никто не увидит тебя, никто не обратит внимания. Помни, иди, доверься мне…

* * *

Камень жертвенника больно давил в бок. Я лежал там, где уснул, свернувшись калачиком. В правом кулаке я сжимал золотую уздечку. Конец ее свисал вниз, стелился по земле. Прошел дождь, которого я не заметил, земля была мокрой.

Грязь не липла к уздечке.

Я был на выпасах с табунщиками, когда услышал призыв. Фотий и Милитад приняли меня как родного. Фокион болел, отлеживался в городе. Вместо себя он прислал к табуну сына — мальчишку, который глазел на меня, открыв рот. Не сразу я понял, что мы с этим мальчишкой ровесники.

Табунщики ни словом не обмолвились про убийство Алкимена. Изгнание, скверна — ничего этого для них не было, хотя и случилось рядом, недавно, считай, в их присутствии. Должно быть, это я все спутал, придумал, вообразил, а на самом деле молодой Гиппоной явился на выпасы самым обычным образом, исполняя поручение басилея, строгого к сыновьям.

К последнему, вспомнил я и содрогнулся. К последнему оставшемуся в живых сыну. Было, не отменить. И вот что еще вспомнил я: «Главк Эфирский умрет бездетным!» Афина сказала про меня: сын Посейдона. Гордость поселилась во мне, ослепительная как солнце над морем. Но когда я вспоминал отца, во мне жила любовь. Не поселилась, а жила год за годом, с младых ногтей. Про Посейдона я думал так: «Я его сын. Какая честь!» Про Главка я думал: «Он мой отец. Какое счастье!»

Понадобилось время, чтобы я понял: не важно, чей ты сын, важно, кого ты зовешь отцом.

Но вернемся к Афине. Призыв богини был воистину олимпийским. Стояла весна, деревья окутались свежей зеленью, цветы покрыли землю богатым ковром. Но три клена, росшие близ нашей стоянки, внезапно решились на смену сезонов. Их листья налились желтизной и багрянцем, зашуршали, хотя ветра не было, и стаей птиц слетели с веток. Груда палой листвы не осталась лежать без движения. Напротив, желтое и красное взвилось маленьким смерчем и заплясало, изгибаясь подобно девушкам из свиты Сфенебеи.

— Что это? — в испуге воскликнул я. — Смотрите!

Табунщики повернулись к кленам. Лица табунщиков выражали полнейшее равнодушие, сдобренное толикой удивления от моего вопля.

— Клены, — сказал сын Фокиона.

— Давно тут растут, — добавил Фотий.

Милитад пожал плечами.

— Они желтые! — я никак не мог успокоиться. — Они облетели!