Книга Золотой лук. Книга II. Всё бывает, страница 78 – Генри Лайон Олди

Великан, кто твои родители?

Забавляясь с собакой, гигант сдвинул шлем на затылок. Взгляду бога открылось лицо, которое Гермий в своей жизни видел не раз, не два — чаще, чем ему хотелось бы. Мысленно сын Зевса добавил этому лицу возраста, а лбу — морщин. Сдвинул брови на переносице, заложив гневную складку. Подарил жесткость обильным иссиня-черным кудрям, рассыпавшимся по плечам; плеснул на виски чуточку благородной седины. Превратил мягкую юношескую бородку в курчавую бороду зрелого мужчины.

На Гермия смотрел Посейдон, Колебатель Земли.

Ну да, дети бешеного дядюшки по большей части исполины. Трезубец Посейдона, когда бог морей управлял не волнами, а землетрясениями, оборачивался аором, тяжким мечом; меч Хрисаора оборачивался луком и стрелами. Гермий видел эти метаморфозы — и теперь, паря над Чашей, понимал их природу.

Меч как ипостась лука. Меч как ипостась трезубца.

Сын как ипостась^[15] отца.

Кто твоя мать, великан? Ты утес, Хрисаор, живой камень. Волна, способная превратиться в гранит. Гранит, готовый встать девятым валом. Слияние качеств, проявившееся в ребенке — из известных Гермию женщин лишь одна умела обращать жизнь в камень. Ссыльная, изгнанная в седую мглу Океана за связь с Посейдоном.

Радуйся, Хрисаор Золотой Лук.

Радуйся, сын Черногривого и Медузы Горгоны.

Радуга пала внезапно, как гром с ясного неба. Гермий едва успел увернуться, иначе попал бы под удар. Последнее, что он видел — великан подхватил пса на руки, прежде чем многоцветный огонь поглотил обоих.

Мне завидуют.

Хорошо тебе, говорят. Лучше лучшего. Экая силища за тобой! Не кто-нибудь, не муравей, даже не сотня ражих воинов с копьями наперевес. Хрисаор Золотой Лук, понимать надо! Чуть что, является, спасает. Как по свистку — прыг в радугу, ноги в руки, и бегом на выручку.

Нам бы так!

Поначалу я спорил. Теперь соглашаюсь. Вам бы так, да. Угроза смерти: раз за разом. Чувство стыда по возвращении. Понимание, что тебя без спросу вынули из твоей собственной жизни и на время поместили в чужую. Ужас при мысли о том, что способен натворить великан за время твоего отсутствия. Лучше бы я умер, погиб, был растерзан! Это первое, что приходит в голову, когда радуга соединяет нас.

Мне не верят, когда я говорю об этом.

Я бросил пустые споры. Перестал об этом говорить. С годами приходит мудрость: я все реже рассказываю о Хрисаоре. Вы, наверное, последние слушатели, кому я доверился. Скоро все забудут о Золотом Луке. Останется один Беллерофонт. Герой Беллерофонт, наглец Беллерофонт. Любимец богов, оскорбитель богов, живой пример воздаяния за гордыню. Достойный восхищения, осуждения, сочувствия. Пусть остается, я не против. А Хрисаор спрячется в тумане, на острове Заката. О нем забудут: великан? Да, вроде был такой…

Может, и поныне есть. Коров пасет.

Если капитан «Звезды Иштар» походил на каменного краба, то капитан «Любимца ветров» родился барракудой: тощий, жилистый, с узким и хищным лицом. Даже зубы у него были по-рыбьи острые и крючковатые. Хорошо хоть, он не молчал как рыба.

— Когда отплывает корабль? — спросил я.

На «Любимце ветров» мне предстояло покинуть Ликию.

— Завтра, — бросил он в ответ.