Книга Золотой лук. Книга II. Всё бывает, страница 110 – Генри Лайон Олди

Стрела с резким шелестом пронзила встопорщенную солому. Исчезла: шелест сменился стуком бронзового клюва. Я заранее велел рабам установить дощатый щит в десяти шагах позади чучела. Не хотел побить наконечники о каменную стену — и стрелы потом собирать тоже не хотел.

Больше двух лет лук в руках не держал. Едва взял, руки сами все вспомнили.

— Какой смысл упражняться в том, в чем ты мастак?

Я едва не подпрыгнул. Заставил себя обернуться медленно, как ни в чем не бывало. Наставник Поликрат уперся в меня тяжелым взглядом, щурясь на утреннее солнце. Я нарочно занял самую невыгодную позицию, когда солнце бьет стрелку в глаза. Уверившись, что не растерял навыков, прервал избиение чучел и велел рабу подбрасывать в воздух мятый медный кубок. Все три раза попал: копьем, дротиком, стрелой. Не успокоился, попал еще и камнем.

Это наставник щурился, я-то его видел прекрасно. Такой же, каким я его помнил: грузный, крепкий, скупой на похвалу. Цепкий взор, кустистые брови, морщины на лбу. Морщин прибавилось, и не только на лбу. Седина в бороде и на висках.

Такой, да не такой.

Я помнил, кто сказал мне десять лет назад: «Какой смысл упражняться в том, в чем ты мастак?» Имя, природа, возраст… От дохлого осла уши тебе, умник Беллерофонт! Возраст — за пятьдесят, точнее не скажу. Природа — человеческая. Имя — Поликрат. Наставник Поликрат — настоящий, а не бог под личиной!

Выходит, те слова Гермий у наставника с языка снял? Украл вместе с обликом? Почему бы и нет? Такова его, Гермия, природа. Он сам рассказывал: про коров Аполлона и вообще… Я ждал, день за днем ждал, что они объявятся: Гермий, Афина. Особенно Афина. Нет, не объявились, забыли обо мне. Или притворились, что забыли.

— Радуйся, наставник.

— Радуюсь, — усмехнулся Поликрат, прикрывшись ладонью от солнца.

Он действительно был рад меня видеть.

— Прости, опять я тут все разнес.

Речь шла о чучелах, разорванных в клочья дротиками, изуродованных стрелами. Добрых два месяца я провел на площадке, истязая мишени, меняя испорченные на новые. Наставник смотрел издалека, скреб бороду, плешь. Со мной не заговаривал. Здоровался, если встречались нос к носу, и шел по своим делам.

Сегодня остался.

Он только рукой махнул: в первый раз, что ли? — и шагнул в сторону. Я отразил движение Поликрата, повторил, словно в металлическом, гладко отполированном зеркале. Теперь солнце вскользь светило мне в правый глаз, а наставнику — в левый. Мимоходом я отметил, что похмелье, досаждавшее мне после вчерашнего, исчезло. Выветрилось, расточилось. Ушла вялость в теле, голова пустая, легкая, руки-ноги — упругие, звонкие, как натянутые луки.

Любимое занятие — лучшее лекарство? Или просто вчера мы с отцом напились меньше, чем в тот раз, когда уединились после укрощения Пегаса? Отец теперь часто оставлял меня в своих покоях после заката. Поил, кормил; говорил, не мог наговориться. Вспоминал, заставлял меня вспоминать. Весна сменилась летом, лето близилось к завершению, а мы все полуночничали.

Впрок, что ли? Перед разлукой?!

Думать, что отец уже похоронил меня в мыслях своих, не хотелось.

— Меч, — буркнул наставник. — Так и не выучился?

— Разве я абант? — отшутился я.

Шутка вышла неудачной. Лицо Поликрата сделалось кислым:

— Это да, меч не мечут. Иначе ты был бы первым на мечах…