Книга Ветер и Правда. Том 2, страница 288 – Брендон Сандерсон

Какое ужасное существование! Адолин пытался представлять себе бесконечные поединки чести. Потом он отправился на войну и увидел, как выглядит бой на самом деле. Война – это когда ты вынужден наступать на чужие потроха и отпихивать их в сторону, слыша вопли их обладателя, потому что тебе нужно продолжать бой. Война – это когда ты знаешь, что конец близок, и ни шквала не можешь сделать по этому поводу.

Знаешь, что лучшее, на что ты можешь надеяться, когда умрешь, – что тебя снова толкнут в линию, чтобы на протяжении вечности тебе опять и опять вспарывали брюхо.

Во время одной из передышек Адолин лежал на земле, уставившись на вторую луну, не осознавая течения времени, и думал о подобном посмертии. И понял одну из причин своей ненависти к отцу: в своей книге, «Давшем клятву», тот предложил нечто лучшее. Иного Бога, чем Всемогущий, Бога, которого описывал лишь как ощущение тепла. Бога, который, как он утверждал, в конечном итоге все исправляет.

Как смеет именно Далинар Холин – человек, всю жизнь проливавший реки крови, – предлагать столь воодушевляющую идею? Как смеет Черный Шип, у которого руки по локоть в крови, претендовать на моральное превосходство?

Как смеет осуждать Адолина за убийство Садеаса ради защиты их семьи, когда сам сжег заживо его, Адолина, мать?

Теперь ничто не имело смысла. Адолину казалось, что он единственный признаёт, что мир сошел с ума, а когда он на это указывает, ему говорят, что он избалован, что нужно простить, что это он представляет проблему, и почему вообще он не следует чудесному примеру отца?

Адолин не хотел следовать какому-либо примеру. Он не хотел иметь со всем этим ничего общего, а хотел, чтобы хорошие ребята, чьи имена он запомнил, перестали, шквал побери, умирать.

Вот что он чувствовал. Фатализм. Желание просто-напросто опустить руки. Столь же гибельное и смертоносное, как жуткая, извергающая врагов пустота внутри купола.

Пришел сигнал снова вставать в переднюю линию. Адолин сел, и кто-то передал ему копье и щит. Разве он не делал это только что? Сколько уже было смен? Неужели уже прошло пятнадцать минут отдыха? Как?

Ему отчаянно хотелось лечь прямо там. Ему бы позволили. Он же великий князь. Мог бы быть королем.

Но если сделать так…

Если сделать так, то он снова потеряет Холинар. Он сказал себе, что сражался бы за город – нет, за своих людей – и стоял бы с ними до конца. И он не бросил бы своих людей намеренно. Но если лечь здесь, он сделает именно это – и станет кем-то похуже убийцы Садеаса. Он станет лжецом и лицемером.

Адолин тяжело поднялся, отыскал очередь идущих на передовую и занял свое место со щитом и копьем. Странным образом он почерпнул мотивацию в неожиданном месте. Каладин, будучи мостовиком, пережил нечто худшее, чем здесь. Адолин множество раз слышал, как расписывали те времена Лопен и Камень, Сигзил и Скар, когда они вместе ходили пить.

Адолин хотя бы мог дать отпор. Прошел сигнал, и он заступил в линию, давая тем, кто сражался до него, оттащить раненых в безопасное место за строем пикинеров. И осознал, что улыбается. Дурацкий мостовичок! И куда он унесся со своей способностью вдохновлять?

Краткий проблеск света. Затем вновь Преисподняя.

* * *

Ясна в одиночестве стояла на коленях в маленьком храме.