Книга Ветер и Правда. Том 2, страница 281 – Брендон Сандерсон

У окружающих лучше получалось воспринимать друг друга, чем у него, и на этом основании они думали, что понимают его. Однако правда заключалась в том, что Ренарин не отвечал обычным правилам – ни сейчас, ни прежде. Он видел мир под другим углом.

Это можно обратить себе на пользу. Ренарин снова нырнул во тьму, прочь от окон, и при этом призвал своего светлячка. Несмотря на многочисленные попытки научиться создавать иллюзии, как Шаллан, выходило у него всегда только это. Свет, что вырастал шариком у него на ладони, заливал все вокруг и показывал ему правду.

Должно быть, древние Сияющие знали, что такое возможно, потому так и назвали орден. В обществе ви́дение будущего считалось ужасным злом, но, может, дело просто в том, что на него так сильно влияет Вражда? Наверняка есть способ через это прорваться.

Все видят при свете. Можно ли видеть лучше при более чистом свете?

Вокруг Ренарина проросли новые окна, как формирующиеся кристаллы. Он поднял руку выше, заполнив ее силой этой реальности, и, залитые холодным белым свечением, окна изменились. На них истаяли, сбежали прочь тени. Рассеялась тьма.

Ренарину осталась правда. Десяток ее вариантов. Хоть некоторые вещи остаются истинными, под каким углом ни взгляни, все же с большинством из них в жизни дело обстоит иначе. Ответ на множество вопросов звучит как: «Ну, это зависит от…» И это касается как несущественных вопросов вроде «чего хочется на завтрак», так и жизненно важных, таких как «чего ты хочешь от жизни?».

«Неужели такое возможно? – восхищенно произнес Глис. – Мы можем это увидеть?»

— Мы меняем настоящее, Глис, – ответил Ренарин. – Будущее всегда начинается с настоящего.

Все окна изображали его. Здесь был Ренарин-ревнитель, с выбритой головой и нелепой бородой, которая не слишком хорошо росла. Другим вариантом был Ренарин-ученый, облаченный в загадочные одеяния бурестража. Окно изобразило его в энергичной позе, но князь знавал достаточно бурестражей, чтобы у него сложилось не лучшее мнение об их искусстве. Возможно, дело было в предвзятом отношении к ним тетушки Навани. Люди в принципе полагали нелепым любого мужчину, пожелавшего стать ученым, – даже самому Ренарину это передалось.

Еще один витраж изображал Ренарина-военачальника, и эта идея показалась ему интересной, поскольку он думал, что мог бы хорошо себя показать в тактике. Здесь на нем был странный мундир, который он не опознал: не алетийский, хотя и того же покроя. Он стоял, вероятно, в Уритиру и выглядел старше, с более длинными волосами и гладко выбритым лицом. Эту картину Ренарин изучал долго, подметив, что видимые по бокам платформы Клятвенных врат покрывали поля.

В конце концов он отошел от этого окна и поискал другое, которое прежде заметил мельком: то, где рядом с ним стоял высокий, красивый певец с панцирной пластиной на макушке и аккуратной темной бородкой. Рлайн. Неужели тут всего одно окно, где рядом с ним в будущем присутствует Рлайн?

«Ему предстоят трудные времена», – сказал Глис.

— Что ты о них видишь? – спросил Ренарин.

«Только то же, что и ты, но будущее… мое. Я его понимаю. Я вижу не дальше и не больше, но лучше».

— Для меня не слишком понятно, Глис, – заметил Ренарин. – Извини.

«Рлайн, – сказал спрен, – присмотрись к нему на этой картине».