Книга Сахарок, или Все наоборот, страница 132 – Марина Бастрикова

— Зачем эти ритуалы? Разве помогает смотреть на чей-то труп? На ящик для него? На то, как обкидывают ее землей, в которой этот труп будет гнить? – я почему-то специально использовала слово «труп», не соотнося тот гроб вдали со своей сестрой.

— Чтобы почувствовать общее горе…

— Идиотизм. Никакие рыдания рядом или всякие «соболезную» ничем не помогут. Это никак не вернет и не утешит, только будет раздражать. Ведь разве может кто-то хоть как-то помочь в подобной ситуации. В смерти?

— Нужно, чтобы ты поплакала и отпустила.

— Отпустила?! – выкрикнула, ощутив, как гнев разрывает душу от настолько похожих слов сестры. – Что отпустила?! Как отпустить?! – кричала. И то ли я отвлекла людей, то ли за своим ором ничего не слышала, но этот монотонный звук процессии и плача мачехи прекратился. – Отпустить! – повторила и вдруг резко и истерически рассмеялась. – Отпустить – это сдохнуть! Нет моей жизни, вообще, только ее, кривая, изорванная, но ее. Ты видел вообще мою жизнь хоть раз?

Я размахнулась и ударила свободной рукой по плечу Миши. Не ладонью, а кулаком и со всей своей силы, чтобы ему тоже стало больно. А то стоит тут, рассуждает, философствует.

— Где моя жизнь? Где?!

— Аля бы хотела, чтобы она у тебя была. Твоя жизнь, – Миша отпустил мою руку и, морщась, погладил место удара.

— Хотела, о да, Аля святая, – сказала, чувствуя, как по щекам полилась влага. – Она даже умерла, чтобы у меня та жизнь появилась. Лишь бы я ее отпустила.

Я бросила взгляд в сторону процессии и поняла, что на меня смотрит отец, видимо, мои крики отвлекают людей в этот важный день.

Миша вздохнул и прижал меня к себе, но в этот раз я не сопротивлялась и спряталась от взгляда отца и, возможно, других горюющих тоже. Мне стало неловко за то, что я тут устроила сцену, когда другие прощались с Алей так, как считали это правильным.

— Как мне теперь жить, зная, что она умерла ради этого? – всхлипнула я в рубашку.

Я хотела еще что-то сказать, но из горла раздался только вой, перешедший в странный хрип. Когда холод в груди перелез наружу, превратившись в легкую дрожь тела, я уперлась руками в грудь друга и взглянула на темно-синие разводы моих слез и соплей.

— Ты даже на похороны надел форменную синюю рубашку? – недоуменно спросила я.

Причем рубашка была опять со всеми застегнутыми пуговицами, несмотря на ужасающую жару.

— И, похоже, ее придется выбросить, – сказал Миша, скорбно смотря на пятна по всему правому плечу и груди.

— Предлагаю сделать это после предложенных тобой возлияний, – сказала, стирая слезы и стараясь взять себя в руки, ведь ко мне приближался отец.

Видимо, услышал мои крики и увидел, как я тут в чужих объятьях повыла. Я ожидала, что меня снова отчитают или скажут, что неприлично орать и драться на похоронах, а нужно стоять рядом с гробом сестры и провожать ее, как и положено нормальному члену семьи. Но вместо этого отец подошел и обнял меня. Как в детстве, когда-то давно, когда мы еще были семьей, а не двумя незнакомцами.

— Соболезную, – сказал он. – Я знаю, ты пыталась. Спасибо тебе за этот год, без тебя его у Али бы не было.

И я снова заревела, еще громче и слезоточивее, чем на плече Миши. А папа гладил меня по волосам и приговаривал:

— Ты справилась, солнышко, ты справилась.