Книга Сквозь лед и пламя, страница 46 – Андрей Булычев

— Вот, Григорий Михайлович. Сей подпоручик в кадетском корпусе за произношение похвальный лист имел. По-французски не хуже нашего говорит. Если сменит мундир на крестьянский кафтан – сойдет за сына местного мельника. Он и будет зубы заговаривать. Только погрязней лицо ему сделать.

— Вот и славно! – Поздеев хлопнул по колену. – Ефимка, принимай подпоручика в артель. Переодевайтесь живо, ребятки. Арбы уже за поворотом, сено свежее, духмяное, с горкой. Капрал и не учует, что под ним казаки затаились.

Через полчаса по пыльному подъезду к Чеве медленно потянулись три тяжелые арбы. Колеса жалобно ныли и скрипели, волы лениво переставляли копыта. На переднем возу, свесив ноги и лениво помахивая хворостиной, сидел Шестопалов в широкой соломенной шляпе. Рядом, в заношенном жилете, понуро шел Завражский, изображая смертную усталость. В самой крепости было по-прежнему тихо. Тяжелая кованая решетка – герса – была поднята лишь наполовину. Французский капрал, истый галл с лихо закрученными усами, лениво отлепился от притолоки и вышел навстречу, преграждая путь штыком фузеи.

— Halte-là! – звонко выкрикнул он, подозрительно оглядывая возы. – Où allez-vous, paysans? Qu’est-ce que c’est que ça? (Стой! Куда прёте, мужики? Что это такое?)

Завражский, не дожидаясь, пока арба замрет, затараторил на чистейшем парижском наречии, активно размахивая руками и мешая жалобы с проклятиями в адрес интендантов, которые «забыли оплатить прошлую поставку», но приказали везти свежее сено лично для лошадей господина коменданта.

Капрал опешил от такой беглой и дерзкой речи «деревенщины», его подозрительность сменилась замешательством. Он опустил фузею, вслушиваясь в знакомые с детства интонации, а Шестопалов тем временем перехватил в левую руку хворостину и положил правую на сено, в котором у него лежал взведенный пистоль.

Шестеро укрытых казаков затаили дыхание, сжимая в руках обнаженные сабли и пистоли. По периметру крепости, сливаясь с серыми камнями и кустами орешника, уже выползали на позиции лучшие полковые стрелки. Штуцерники, волонтёры особой команды и те егеря, что были искусны в точной стрельбе из гладкоствольных фузей, замерли, ловя в прорези прицелов каждую фигуру на куртинах. Их задача была предельно ясна: выбить любого, кто посмеет поднять ружьё или броситься к пушкам. Волкодавы Осокина в это время уже на четвереньках выползали из зарослей, замирая при каждом окрике у крепости. До ворот оставался один короткий бросок по открытому въезду.

В «зеленке» за поворотом дороги сдерживали коней три сотни самых ярых казачьих всадников, готовых по первому же сигналу ворваться в проём. Там же изготовились и две стрелковые роты – Максимова и Бегова, составив костяк группы захвата.

Подпоручик, продолжая возмущенно размахивать руками, сделал полшага назад, давая Шестопалову простор. Капрал, окончательно сбитый с толку напором «сына мельника», уже открыл было рот, чтобы что-то ответить, как вдруг Завражский резко обернулся и махнул рукой.

— Бей! – рявкнул Шестопалов, выхватывая пистоль, и оглушительно свистнул.

В ту же секунду сено на арбах вздыбилось. Шестеро казаков, словно черти из табакерки, вымахнули наружу. Сухо хлопнули выстрелы пистолей в упор – воротный караул, не успев даже охнуть, полетел на камни. Хорунжий, не тратя времени, в два прыжка оказался у рычага герсы, а казаки с обнаженными саблями уже врывались в проём воротной арки.