Книга В аду нам не рады, страница 142 – Сергей Жарковский

— Всё хорошо будет, Женя! — сказал Горбачёв со всей верой, на какую, как Генеральный секретарь Коммунистической Партии Союза Советских Социалистических Республик был способен.

— Спасибо... спасибо... — проговорил Осташков, выпрямляясь. — Спасибо, Михаил Сергеевич!

— Ну и славно, ну и держите себя в руках, всё уже хорошо, всё в порядке. Сейчас отдыхайте, можете идти домой до завтра.

И тут мальчик заслаб.

— А можно её сюда перевезти? — спросил он.

Эх! Сорвался парень, подумал Горбачёв. Жаль! Не работник. И тут же (помимо воли) подумал: а может, контрольная группа? Вписать туда старушку? Ну и что же, что двадцать девятого года она… Ну что там, места не хватит в Озёрном? И он потратил целых пять секунд, обдумывая все аспекты, так сказать, комплексно обрисовал себе конкретную ситуацию, оценил весь спектр последствий своего возможного человеческого поступка…

Нет.

— Сейчас ничего сказать невозможно, — сказал он сурово, но и, вместе с тем, по-доброму, успокаивающе. — За мамой вашей там специально присматривают, но, Женя, карантин! Карантин! Такая беда природная, ну что же поделать. Ничего. Ничего. Идите домой, высыпайтесь, завтра много дел. Ступайте. Присматривают за… Анной Осиповной специально, гарантирую.

С этими словами, думая, в принципе, уже о другом, он провёл Осташкова до двери, жамкая ему по пути локоток, и мягко за дверь отправил. Вернулся, сел, залпом выпил горячий чай. Возник дискомфорт. Он поставил чашку, вскочил, бросил пиджак на кресло, скоро сбегал в личные покои, в туалет, кряхтя, помочился, прислушиваясь, вымыл руки, сполоснул лицо, вытерся, вернулся, натягивая на плечи подтяжки, уставился на «паслёновский» селектор.

Проклятый капитан Житкур не звонил. Аппарат стоял в центре стола, как надгробие фантастическое. Подписей под клавишами не было, но Горбачёв наизусть знал где — что. Три клавиши слева были темны с полуночи тридцатого. Отрезаны три точки связи на территории полигона, Паслён-9 Главный, Паслён-9 Город, Паслён-9 Морозильник. Справа две (Паслён-Астрахань и Паслён-Волжский) мигали в обычном режиме ожидания. Последняя ни к чему не привязывалась. Видеть Горбачёв этот аппарат больше не мог. Не мог он и отойти от него. Потому что во все века все сокровища все цари земные готовы были отдать за… Он оборвал себя. Нужно что-то делать, нужно чем-то себя занять. Не чахнуть, как царь Кощей. А то не соберёшь мощей. А то лопнет в голове сосудик, и привет, и останется уповать только на ватную палочку в пробирке в портфеле треклятого тридцатилетнего капитана, дохлый пёс его знает, куда провалившегося уже шесть дней как.

Не может Житкур сгинуть, как все капустинцы. Права не имеет. Что я тогда делать буду?

Стругацкого вызвать, подумал Горбачёв. Пусть сидит тут, рядом, вместе будем ждать. Зная, хотя б, чего. Всё как-то… не одному.

И он разозлился. За такие мысли Андропов меня бы пинком вышиб из дела, как я только что мальчишку вышиб, за то, что тот маму пожалел. Слюнтяй. Тут десятки тысяч людей пропали, вся ракетная наука к чёрту пошла, обороноспособность страны пошла псу шелудивому под хвост, а я тут руки ломаю.

— Людмила Аркадьевна!

— Слушаю, Михал Сергееич!

Мгновенно, но голос с нотками оживления. Осташков поделился счастьем. Мы же коллектив. Мы же болеем друг за друга. Мы же болтаем языками. Горбачёв разозлился ещё больше. И это была уже правильная, верная злость.