Книга В аду нам не рады, страница 138 – Сергей Жарковский

Никаких больше приколов с длиннотами, временными и пространственными, никаких обходных путей и воздушных тупиков. Город пропустил его мимо себя за нормальные, довоенные полчаса.

Автостоянка с командирской «волгой» и «запорожцем» определяла внешнюю границу будущей «нейтралки».

Он сделал шаг и очнулся на скамейке в кармане слева от входа в метро на Павелецком. Он сидел здесь два десятка лет назад, борясь с желанием выбросить билет и уйти домой. Он не хотел ехать в Махачкалу, да ещё кружными путями, да ещё с двумя тысячами долларов. Не нужен был ему этот «Жигуль». Он плохо водил машину, он не любил водить машину. В поезд тогда он запрыгнул уже на ходу.

Он сидел, приходя в себя. Старая грязная куртка, инкарнация той, что была на его плечах сейчас, лежала на коленях. Люди, садящиеся сейчас в поезд до Астрахани. И те, что подсядут по пути, будут в прицепных вагонах в Волжском… Не они ли сейчас смотрели на меня в парке голодными глазами?

Но он ничего не мог сделать.

Он поднялся, кинул грязную, двадцать (или сколько?) лет пролежавшую в Зоне, куртку на скамейку, но всё же остановился и проверил внутренний вшитый мамой карман. Пакет с деньгами был там! Он проверил карман на новой. И тут он был! Он размышлял меньше секунды. Это могла быть последняя ловушка, как в сказках. Но скорей всего ловушки не было. Обычный дубль, как часто бывает в обычной Зоне. Которая завтра захватит огромный кусок земной территории…

Он оставил старую куртку с деньгами на скамейке, вошёл в метро и купил свежий жетончик, хотя в кармане у него было ещё штук шесть.

А через четыре года, в новой России, он сядет в самолёт и полетит на Гаваи. Где его помнят тем Геной, но не знают, что он Гений.

…Нам уже принесли чеки, когда я спросил:

— Кто же эта девушка, Геннадий Микаэлевич?

Он поиграл кожей на лбу. Пожал плечами.

— Дуновение, — сказал он. — Вы ведь спрашиваете не про девушку, вы спрашиваете «что такое Зона». Б-беда-Матушка… Я не знаю. Но вот что я знаю, Сергей. Зона жестка, но не злонамерена. Иначе — зачем бы она меня использовала? Ведь я был отмычкой. Я был просто отмычкой. Ей-же-ей, не хотела Зона нам навредить… Но так получилось, так вышло, не было у неё иного выбора.

— То есть девушка — это Зона и есть? Дурацкий вопрос… — сказал я.

— И ответ был бы тоже дурацкий, — сказал он. — Нет. Уверен, нет. Мне кажется… Может, это у меня профессиональное… Это компенсация. Дуновение — это к-компенсация. Мои треки. Луна. «Стеллино варенье». Фениморовский «философский карьер». Молодчина он, к-кстати, с к-карьером этим, вы согласны?.. Ну и «Камино», Лес-Шатун. Нам здорово заплатили, по-моему. За неудобства.

— Сколько людей погибло, — возразил я.

— Знаете, я погиб раз десять раз. В Зоне, не в моей гитике, я имею в виду, в других. Однажды в перестрелке. Однажды меня разорвало «Рубиком». Совсем близко от «Двух труб». На знакомом треке. Облажался! Ощущения непередаваемые. Когда уже попался, и стоишь, зная, что всё, что пошевелишься, и в-всё, да ещё и смотришь на себя, разрезанного на кубики, со стороны… — Он вдруг полез во внутренний карман пиджака, я подумал, что разговор окончен, но он, достав, действительно, здоровенный старомодный бумажник, не карточку из него вынул, а довольно толстый зиппер с какой-то бумагой внутри. — Читали? — спросил он, разворачивая передо мной на столе несколько больших листов. Прошла тысяча лет, но я сразу их узнал, до того, как он спросил: —Узнаёте?