Книга В аду нам не рады, страница 112 – Сергей Жарковский

Первое, что они увидели, был тихо кипящий чайник.

Это был такой подарок, такой ништяк, что Мавр аж первым полез проверять, у него даже сердце захолонуло, только теперь от радости. Да, полный чайник, с чайными нифелями внутри. Да, плита выключена. Точно, выключена! Стоит чайник с чаем на выключенной плите и кипит! Полный, кипящий самостоятельно чайник. Мавр вытащил из рюкзака и напялил тяжёлую варежку-«бралку», очень осторожно приподнял чайник, подождал, держа, бурлящего, на весу, поводил голой рукой между дном чайника и конфоркой. Конфорка может быть чуть тёплая, а то и того нет. Выключена плита. Мавр опустил чайник.

— Джекный пот! — сказал он. — Гриня, сука, секи! Это просто джекный пот! Это десять тысяч долларей минимум, как Гена-Гений огрёб! Но у него-то чайник был электрический, а у нас, паси, обычный чугуняка! — Он огляделся. Гитара на полу валяется, склянка стоит «спирт медицинский», четыре стакана пластиковых, один на полу, лужа из него спиртовая, и воняет в «раздатке», как в вагоне-ресторане... Картинка сразу сложилась, как пальцами щёлкнуть. — Ну, неизвестные солдатики, спасибо вам за подгон пацанский, сколько вас тут было, трое, четверо! — сказал Мавр. — Это они сидели тут тогда вечером, грев устроили, и кто-то в самый раз, как кольца вспыхнули, плиту выключил, понял, Гриня? В самый раз! И из чайника получился ё***** вечный паровой двигатель, как у Гены электрический! Он ведь, генин чайник, даже в Москве работает до сих пор, кипит — не выкипает, «долгий ништяк»! Если этот такой же, Гриня, то это полтинник, Гриня, долларами, без бэ! Я нашим его не отдам, я америкосам его впарю, век воли не видать!.. Какой там, сука, полтинник... — сказал он. — Тут сотни тысяч. Эйнштейн воскреснет. Короче, берём чайник и выходим с выхода. Всё, окупились, дай Матушка вынести.

— Мавр, нельзя ведь брать чайник. Мы можем «времянку» разрушить, и п****ц всей нычке, — сказал вдруг Платонихин. — Нам даже «бельведер» нельзя трогать. Ничего нельзя отсюда брать, Мавр!

Мавр осёкся и прикрыл глаза, спрятал. Лицо его разгладилось до нейтрального выражения. Он оставил плиту с драгоценным вечным чайником в покое, выпрямился, повернулся. Гриня стоял в дверном проёме, бледный. Понимает, сучонок. Дотеребил. Но поздно уже ему это понимать.

Точно ступая мимо гитары, кусочка жареного хлеба, стакана в невысыхающей лужице разведённого спирта, Мавр подошёл к заиндевевшему два года назад окну. За окном был необычайно, нечеловечески тёплый ноябрь метеорологической локали аномальной интенсивности неизвестной природы «южный угол госпитального комплекса», да и ноябрь-то существовал лишь в головах Мавра и Грини в виде знания, что он сейчас на Земле стоит, ноябрь. А вокруг инфекционного корпуса скорей всего какой-то отрезок «весна-лето» крутился, причём крутился с хорошим шагом. Прошлый раз, когда они тут были, погода была другая, было так же тепло, но было пасмурно, и настоящий дождик капал лениво, отлично обозначая некоторые гитики и так же отлично некоторые другие маскируя. Пережидали его у «хирургии», в неожиданно полностью безопасной солдатской курилке, похожей на детсадовскую веранду...

Гриня выбрал весь лимит ангельского терпения Мавра. (Слов таких у Мавра не было, да он и не мыслил словами, он мыслил простыми эмоциями и мгновенными реакциями.) Гриня уже второй раз сказал поперёк, а до сих пор такого не бывало. И быть не могло. Значит, он что-то увидел для себя в этом телефоне, вариант приподняться, нашифровал себе какую-то эту, перспективу. Непонятную. Образованный, п****. Но, между нами, серьёзными людьми, пёс должен приговариваться не когда уже укусил, он приговаривается ещё до укуса. В общем, Гриня так и так был уже не особо нужен, в планы Мавра не входило жить в Предзонье за забором, у него была тема с «божьим холодцом», а Гриня слишком много знал.