Книга Имя Твоё, страница 105 – Ася Богданович

— Иди спать, — сказал я, резко отворачиваясь. — Я больше не лягу. Мне надо ещё поработать.

Я достал из-под стопки бумаг тот самый отчёт, который принёс Коэн. Зажёг настольную лампу. Жёлтый круг света выхватил из темноты исписанные листы и мои руки.

Слышен был лишь тихий шорох её босых ног по полу, а затем — щелчок закрывающейся двери в спальню. Ирина ушла.

Я налил себе ещё коньяку. Рука дрожала, жидкость плеснула на столешницу, но выпить я так и не смог.

Быстрыми шагами я вернулся в спальню. Мне хотелось сказать ей, что я раскаиваюсь, что сожалею обо всём сделанном, но слова не складывались в голове. Ирина лежала, отвернувшись к стене, укрывшись одеялом с головой. Вокруг неё стояла напряжённая тишина, и слышалось только её дыхание — тихое, слишком ровное для того, кто не спит.

— Прости меня… — вырвалось шёпотом. Это всё, что я смог сказать. — Ирина, прости меня…

* * *

Гаудер вызвал меня к себе утром. Когда я вошёл, он даже не поднял головы — перебирал какие-то бумаги, медленно, со скучающей тщательностью.

— Мильх приедет в Варшаву завтра после обеда. Вас вызывают, — сказал он наконец. — Надо ехать.

Я выждал секунду, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно:

— К чему мне быть готовым?

— Не знаю. Ничего заранее не озвучивалось. — Комендант пожал плечами и всё же поднял на меня взгляд. — Нужно быть готовым ко всему. Возьмите пару охранников. Через час выезжаете.

— Так точно.

Цеха завода гудели, как разворошённый улей, станки выбивали неровный, надрывный ритм. Но даже на полной мощности этого было мало. Грохот стоял пустой — мы производили, можно сказать, пыль, пока русские уже давно перетащили свои заводы за Урал. У них были бесперебойные поставки, пространство, время. У нас — только этот иссякающий стук, отсчитывающий последние недели.

Поднявшись в лабораторию, я застал Ирину одну. Она даже не обернулась, когда я вошёл. Я сел за свой стол и стал механически собирать бумаги в портфель.

— Мне надо уехать, — начал я, глядя на стопку отчётов, а не на неё. — На пару дней. Меня не будет. Придётся ночевать в бараке. Дениц… о тебе позаботится.

Сделав паузу, я добавил, нарушая все мыслимые правила, выдавая информацию, за которую могли расстрелять:

— Меня вызывает заместитель Геринга.

Ирина молчала.

Я захлопнул портфель, поднялся и не выдержал. Слова сорвались — тихие, надтреснутые, полные той горечи, которую я вчера выплеснул на неё:

— Мне… будет легче, если ты что-нибудь скажешь.

Ирина глубоко вздохнула и обернулась ко мне.

— Поезжай, Герхард. Возвращайся живым.

Эти слова — простые и безоружные — ударили в самое нутро. Я подошёл и обнял её. Не порывисто, не страстно, а осторожно, как берут в руки что-то хрупкое и бесценное, что уже однажды едва не разбилось. Прижал её голову к своей груди, где под грубой тканью кителя глухо всё ещё билось человеческое сердце.

Машина вырвалась за периметр Гинке и взяла курс на запад. Два охранника в форме СС, угрюмые и молчаливые, сидели сзади. Я решил, что первую часть пути поведу сам, а потом меня сменит кто-то из них. Я смотрел в окно; пейзаж за окном менялся, повторяя вчерашний путь, но в обратном порядке: сначала лес, тяжёлый и безмолвный под снегом, потом бескрайние, мёртвые поля, затем — первые признаки разрухи. Разбитая техника у дороги, скелеты сгоревших грузовиков, покорёженные рельсы. Чем дальше от лагеря, тем чаще встречались следы старых боёв и новых бомбардировок: свежие воронки, развороченная взрывами земля, пустые, выбитые глазницы домов в деревнях. Воздух, даже сквозь закрытое стекло, казался пропитанным гарью и пылью. Не той древней, вросшей в стены гарью лагеря, а свежей, тревожной.