Книга Имя Твоё, страница 104 – Ася Богданович

Я сделал ещё одну затяжку, не сводя глаз с тлеющего кончика сигареты.

— Знаешь, иногда мне кажется, что пустить себе пулю в лоб — это единственное логичное и подходящее решение, — усмехнулся я, взглянув на девушку. — Элегантное, я бы даже сказал. Раз — и всё. Больше никаких вопросов к тебе.

Ирина замерла. Потом сделала шаг вперёд — в полосу света, падавшую из окна.

— Зачем ты это говоришь? — спросила она пристально, вглядываясь в моё лицо.

— Да так… Хочу тебе тоже немного рассказать о себе. Чтобы, так сказать, рассеять твои иллюзии.

— Не надо, Герхард.

Я налил себе ещё один полный стакан и залпом осушил его. Хмель ударил в голову.

— Придётся послушать, уж ты извини. Садись на стул, — грубо приказал я.

Ирина опустилась напротив меня, сложив руки на коленях.

— В сорок втором, — голос мой стал ровным, отстранённым, — почти всех жителей одной деревни под Витебском сожгли. Донесли, что помогают партизанам. Загнали в два больших амбара и подожгли. Вместе со стариками, женщинами, детьми. Я сам отдавал приказ. Слышал крики, женский и детский плач — всё слышал…

— Герхард… — её голос прозвучал как стон, попытка остановить.

Но я уже не слышал. Я видел эти кадры.

— А ещё… в другой деревне, немного позже, — продолжал я тем же мёртвым тоном, — нашли в погребе девушку. Кто-то сказал, что тоже партизанка. Наши её вытащили. Солдаты… человек двадцать её насиловали. Прямо во дворе. А когда она умерла… один засунул ей в рот конфету. Зачем-то. Фантик блестел на солнце. Я… нет, я её не трогал. Потом видел, как она лежала на траве. Мёртвая. Но меня это не волновало. Знаешь, о чём я думал? — усмехнулся я. — Думал, как бы побыстрее выдвинуться дальше, а то и так из-за неё задержались.

Я наконец поднял взгляд на Ирину — посмотрел прямо в глаза, в самую их глубину, ища там то самое отвращение, которого, как мне казалось, я заслуживал сполна.

— Ну как ты теперь? — спросил я с нервной, почти болезненной усмешкой, чувствуя, что у меня пересохли губы. — Все еще любишь меня?

В комнате повисла тишина. Где-то за окном скрипнула ветка, этот звук показался невыносимо громким.

Ирина молчала.

— Что же ты молчишь? Пожалела меня тогда? А жалеть-то не за что. Ненавижу жалость, тем более я её не заслужил. Думал оправдать всё тем, что у меня жена умерла. Вот у тебя тоже все погибли — мать, отец, брат… А ты… не измазалась по горло в этой грязи и крови. Не потому что ты женщина, это сейчас не важно. Ты… ты — чёрт побери, милосердна. А я не отмоюсь никогда. Никогда, слышишь? Так что эти твои подруги на виселице — это так, цветочки, как говорится. Всего не рассказать, что было…

Ирина продолжала молчать, лишь прищурила глаза. Её лицо не выражало ненависти — ни тени того отвращения, которого я так ждал и на которое так надеялся. Я рассчитывал, что она разрыдается, что бросит мне в лицо презрение. Вместо этого она смотрела на меня так, как мать смотрит на провинившегося сына: с укором, с болью, но с той странной, необъяснимой любовью, которую не отменить никакой виной. Сын может оступиться, может совершить непоправимое, но для матери он всё равно остаётся её сыном — навсегда, до последнего её вздоха. И она не перестанет его любить, даже если весь мир отвернётся. Вот так и Ирина смотрела на меня сейчас.