Книга Конец партии, страница 29 – Мария Самтенко

Сознание меркнет.

Во тьме, кажется, проходит пара секунд, а потом я выныриваю из забытья, ощущая на себе связанные руки Степанова — и жгучую боль. Болит грудь, болит бок и, почему-то, снова болит висок.

В небольшом отдалении звучат голоса на немецком. Они уже не притворяются поляками — и это отлично, потому что так я хоть что-то да понимаю.

Операция.

Зачистка.

Случайность.

Русский министр.

Опасно?

Война.

Взять с собой.

Мертвая девка?

Зарыть.

Но сначала контро…

— Нет, Оля, нет!..

Звук выстрела, крик Степанова сливается с чьим-то отчаянным, душераздирающим воплем — а на меня вдруг наваливается что-то тяжелое, воняющее горелым.

И наступает оглушающая тишина.

Сознание возвращается от тряски, и тут же приходит боль. От потери крови знобит, в ушах звучат голоса на немецком.

Кажется, я все еще на таможенном пункте между Глайвицем и Ратибором. Лежу на полу в луже крови, и с меня только что стащили мертвое тело.

И меня, кажется, тоже считают мертвой! Потому что не трогают, меня словно нет.

Не важно. Главное — не шевелиться. От врагов я не отобьюсь, потому что сил нет даже открыть глаза и посмотреть, что происходит вокруг. Кровь течет из ран, еще чуть-чуть — и я снова потеряю сознание.

Вода, иди сюда!

Сейчас главное — остановить кровь. Из последних сил пытаюсь сосредоточиться на ощущениях, использовать дар воды, чтобы собственной кровью очистить раны от всего лишнего, вытолкнуть пулю — вторая прошла по касательной — а потом дать воде в крови загустеть. Искусственный фибрин. Вот так. Кровотечение останавливается, но это — последнее, на что хватает сил. Сопротивляться спасительному беспамятству больше не получается, и я балансирую на грани сознания, не в силах даже шевельнуться.

И голоса.

Я слышу ледяной голос Степанова — что-то про нацистских ублюдков. На немецком, разумеется — чтобы адресатам было понятно. И еще несколько не менее конкретных и не более цензурных слов.

От этого на секунду тянет улыбнуться — но потом я слышу глухой удар, и голос обрывается. А у меня нет сил даже открыть глаза, посмотреть, что с ним. Живой? Живой же⁈ Его же не застрелили, его просто ударили, правда?

И снова голоса. Я уплываю в туман под разговоры нацистов.

Когда сознание возвращается в следующий раз, я уже лежу в забросанной ветками яме, и рядом — тела польских таможенников. Застреленных. Контрольный в голову каждому, и я невольно тянусь к собственному виску, ощупываю запекшуюся кровь. Забавно — при падении я содрала корочку на виске, рана снова открылась. Никто, похоже, и не стал всматриваться — меня просто забрали вместе с остальными трупами.

Все это — часть операции с провокацией в Глайвице. Агенты абвера и гестапо разделились на несколько групп, и пока одна захватывала радиостанцию, вторая и третья напала на таможенный пункт и лесничество.

Трогать польских таможенников никто не планировал. Просто решили, что будет странно, если немецкая таможня увидит нападающих, а поляки скажут, что у них никого не было. Решили напасть, пострелять в потолок, связать людей, а потом уйти. Использовали польскоговорящих агентов, но все равно старались не обсуждать лишнего, чтобы не вызвать подозрения.

Если бы перепуганные таможенники не напали бы, их никто бы и пальцем не тронул. Дернулись — и агент, видимо, не слишком опытный, открыл огонь.