Книга Конец партии, страница 26 – Мария Самтенко

Светлость тоже молчит. Спокойно пьет кофе и смотрит на меня все с тем же весельем в глазах. Это буквально «даже не отпирайтесь, я все про вас знаю».

Что ж, по крайней мере, это не Боровицкий. Хотя тот, надо отдать ему должное, стал подозревать меня раньше.

— Михаил Александрович, вы если хотите что-то спросить, трижды подумайте, чтобы не разочароваться. Я знаю какие-то обрывки информации, но это почти не помогает, потому что у нас не было магии и все идет по-другому.

— Да, Оленька. Я обратил внимание, когда вы готовились к поступлению в Бирске. Подумал, что вы не воспринимаете магию как научную категорию. Ну и, конечно, Никита Иванович со своими жалобами. И Калашников. А ваша поразительная осведомленность о том, как, где и когда будут покушаться на Адольфа Гитлера, окончательно убедили меня в том, что вы не отсюда. И что вы оказались тут случайно, иначе вели бы себя по-другому. А теперь, пожалуйста, скажите, что это правда, и я не рехнулся.

Теперь светлость смотрит серьезно, и мне не остается ничего другого, кроме как кивнуть. Потому что убеждать любимого человека в том, что со мной все в порядке, и все странности ему мерещатся, а вот по нему самому плачет психушка, я точно не буду.

И я рассказываю: да, все началось с горящей церкви. Я умерла дважды, в своем мире и тут, и теперь живу в долг.

— Оленька, это не повод вести себя так, словно вам нечего терять.

— Я просто хочу хоть что-нибудь поменять!

Кажется, пришла пора в очередной раз расписаться в собственной бесполезности. И Гитлер жив-здоров, и нацистская Германия вот-вот начнет войну с Польшей, а спустя несколько лет в это затянет и Российскую Империю. Потому, что это не тот случай, когда получится отсидеться.

— Тише, Оленька, — светлость берет меня за руку. — Мы сделаем по-другому. Я проинформирую об этой провокации кого следует, а вы… вы пойдете домой, возьмете листочек и ручку и запишете все, что знаете. От начала и до конца.

Вот с этим как раз могут быть проблемы — я не историк. Но что вспомню, то вспомню.

Светлость рассчитывается за кофе, смотрит на меня с тревогой. Спрашивает: он случайно не сжег лягушачью кожу? А то сценарий давно известен.

— Ой, нет! Тогда вам придется устранить меня физически!

Степанов улыбается, помогает надеть пальто, а потом обнимает, прижимая к себе. Проводит рукой по виску, там, где была повязка, а теперь только корочка на подживающей ране, и ласково говорит, что ему, в общем-то, хватило впечатлений. Больше не надо.

Он провожает меня до дома, просит у хозяев бумагу и исчезает. Появляется поздним вечером с новостями о том, что созвонился со Скрябиным по международной связи и рассчитывает, что тот понял сообщение как нужно. И что попутно наши хозяева выяснили — заключенных, вывезенных из концлагеря, опять куда-то перевезли. По документам — отправили обратно, а на самом деле, похоже, положили в грузовики, переодев в польскую форму. Вот и заключительная часть провокации — на месте преступления найдут мертвых «поляков».

Остановить это мы не в силах. Проинформировали кого следует — и ладно. Может, наши дипломаты смогут что-то придумать — но сам Степанов в этом сомневается.

Когда я показываю все, что написала, светлость долго читает. Переворачивает листы один за другим и становится все мрачнее. Если что-то его и радует, так это полет человека в космос — а потом Степанов снова хмурится.