Книга Сыщик из Мурома. Дело об Идолище, страница 4 – Мария Самтенко

Попрощавшись с Ильей и старостой, Василиса вернулась в капище и рыскала там до самой темноты, изучая и записывая все, на что указал Муромец. Но перед этим она, конечно, немного поплакала. Да, Василиса не любила Златослава, как любила погибшего жениха и родных, но все равно! Утерев слезы, она твердо решила найти злодея и душегубца, расправившегося с ни в чем не повинным жрецом. Сама или с помощью Ильи Муромца — все равно!

Изучив залитое кровью капище, Василиса пошла в избу. Там, в подполе да на холоде, лежало на рогоже тело жреца Златослава — сюда перенесли его стрельцы, вызванные старостой Добромилом.

Рассматривая тело жреца, девица уже не плакала. Собравшись, она старательно изучала туловище, голову, отрезанные конечности.

Василиса росла в деревне, а не в городе, и немного, но все-таки понимала в таких делах. Посмотрев тело, она приметила большую рану поперек туловища, словно Златослава сначала ударили саблей, и только потом, уже мертвого, рассекли на части — да не саблей, а топором — и разбросали вокруг идолов. Не об этом ли говорил Илья Муромец? Попытавшись восстановить цепочку событий, Василиса предположила, что жреца убил кто-то знакомый, тот, кого Златослав как минимум подпустил к себе на расстояние удара саблей.

Но где же сама сабля? И где топор?

Василиса подумала, что злодей, верно, забрал их с собой и утопил в ближайшем болоте. Потому что таскать улику с собой — это опасно и подозрительно. Тем более что сабля — оружие редкое, дорогое, привычное даже не для русского витязя, а для хазарина или половца. Заметят!

Разобравшись с телом и выбравшись из холодного погреба, Василиса немного побегала по хозяйству — козу там подоить, прибрать в ожидании возвращения Петруши — и легла спать.

Утром она уже отчитывалась Илье Муромцу. Специально встала пораньше, чтобы добраться до Карачарова, пока жары нет! И, надо сказать, без старосты Добромила это даже быстрее вышло.

Муромец уже привычно встретил ее на лавке: кивнул русой головой, поправил одеяло на коленях, пододвинул кувшин с молоком — пока Василиса добиралась до Карачарова, тут успели подоить корову — и, глядя, как девица пьет и рассказывает о своих исследованиях, спросил:

— Не страшно-то с покойником спать?

Василиса не поперхнулась, даже хлеба не уронила:

— Нет. Я же ведьма. Да и жрец на куски порублен, чего он мне сделает-то?

— А от того, что убийца рядом бродит, не страшно?

Вот тут Василиса невольно поежилась, и Илья странно усмехнулся. Девица не сразу поняла, к чему это, дошло только потом — кажется, он ее тоже подозревал. Сначала она хотела смолчать, но потом не выдержала:

— Ты подозреваешь меня потому, что я — ведьма? — спросила девица. — Или потому, что я — женщина?

— Я всех подозреваю, — спокойно ответил Муромец. — И тебя, Василисушка, и Добромила, и даже служку твоего, Петрушку, который в отъезде. Одного потому, что Златослав хотел его видеть, а второго потому, что если бы он не уехал, злоумышленнику не удалось бы подобраться к жрецу.

Василиса успокоилась, продолжила докладывать. Про идолы, про разбросанные вокруг них части тела Муромец слушал молча. Особо заинтересовался он только куском бересты, на которой было написано про Идолище Поганое, да ранами от сабли. И то, и другое Василисе пришлось рисовать да перерисовывать по три-четыре раза.