Книга Эра белого орлогрифа, страница 122 – Анюта Соколова

* * *

Возвращение сознания стало кошмаром. Болело всё: ныли кости, щипало исцарапанные щёки, дёргало где-то под рёбрами и вдобавок страшно чесалась голова. Зато спáло преобразование, применённое госпожой Бирош. Я пошевелилась и застонала от разлившегося в боку огня. Только потом до меня дошла невероятность произошедшего.

Я живая! Надолго ли — другой вопрос. Чтобы оценить свои шансы, нужно осмотреться, для чего следовало открыть глаза, залепленные землёй. Любое усилие причиняло новый всплеск боли, но неизвестность угнетала. До того как мне удалось сесть, я убедилась, что раньше неверно представляла смысл выражения «с трудом». Настоящее «с трудом» — это когда от малейшего движения в голове вспыхивали молнии, а рот наполнялся солёной слюной. Но я села.

Глаза открываться не хотели. Судя по ощущениям, веки слиплись намертво. Пришлось раздирать их пальцами, заодно я поняла, что содрала ногти. Один глаз ничего не видел, кроме тёмной мельтешащей мути, перед вторым плавали серые мушки. Изображение кружилось и двоилось, я упрямо заставляла себя смотреть. Когда же, наконец, картинка сложилась, я чуть не разревелась от отчаяния. Моя жалкая тушка уместилась на крошечном уступе — три локтя в ширину, около пяти в длину. Образовавшийся провал был почти отвесным: мне чудом повезло не скатиться вниз. Руки обречённо упали, я беззвучно завыла.

Какая смерть лучше: мгновенная, от клыков бестий, или долгая агония? Твари меня не достанут, зато жажда убьёт наверняка. Да и повреждения, похоже, серьёзные — на пальцах той руки, которой я разлепляла веки, я заметила кровь. Край уступа был так соблазнительно близко. Подтянуться и перевалиться… Остановили не нравоучения храмовников, утверждавших, что самоубийцы не попадут к Милосердной, а мысли о Бране. Наверняка он меня уже ищет — хороша же я буду, если покончу с собой.

Кое-как я опять легла. Боль пульсировала во мне, словно змеехвостка, попеременно глодающая то рёбра, то голову. Нестерпимо хотелось пить, а ещё — почесать зудящую кожу под волосами. Руки мне было не задрать, их будто набили ватой. Шею колол острый камушек, при попытке передвинуться в кожу впилось уже несколько. Хорошо бы провалиться в беспамятство, но выгрызающая внутренности змеехвостка не давала забыться.

Мысли хаотично перескакивали с одного на другое, почему-то всё на отвлечённые темы. О загубленной егерской форме — жалко, такая красивая. О том, в каком месте Ущелья случилось землетрясение и уцелел ли провал с остатками иномирного вещества. О профессоре Арсезе, который ждёт нас с Браном, и о том, что я забыла вписать в отчёт полуразумный мох.

Периодически мелькали и другие мысли. Очевидно, у меня переломаны рёбра, повреждён череп, и глаз не открылся не просто так. Бран может найти меня через несколько часов или спустя неделю. Сколько человек живёт без воды? Пять, шесть, иногда даже семь дней? Но это здоровый человек. Мне столько не протянуть. Ещё неизвестно, что затеяла госпожа Бирош. Может ли она стереть Брану память и вложить ложные воспоминания? Внушит, например, что мы поссорились, и я ушла сама. Тогда он и не подумает об Ущелье.

Потом связные мысли закончились, пошли видения. Человекоподобные птицы, кошмарные бестии. Я куда-то падала, рассыпалась сухим песком, впитывала дождь, врастала корнями в землю, тянулась к солнцам, шуршала листьями. Листья превращались в мягкие крылья и несли меня к звёздам, а вокруг, в бархатной лиловой тьме, плавали незримые скользкие рыбы и касались меня плавниками. Когда я ненадолго приходила в себя, понимала, что это бред, но он был более предпочтительным, чем боль, перекинувшаяся уже на живот.