Книга Экземпляр номер тринадцать, страница 104 – Мира-Мария Куприянова

Зато его лицо не украшал уже изрядно налившийся синяк, а волосы не торчали колтунами в разные стороны. И в них не запутались насмерть остатки клейстера, ошибочно признанными сперва кашей. Сдается мне, что вычесать это без потерь уже и не удастся.

Так что о каком сострадании к нему могла идти речь?

Я тяжко вздохнула. Сострадания, на мой взгляд, была достояна исключительно я.

Это мой дом нагло оккупировали. Довели меня многократно до магического срыва, а мою прическу до полной безнадежности. И при этом еще меня же обвинили в чем не лень.

Потери. Кругом одни потери. Моя жизнь это чреда боли.

Как? Как я, будучи урожденной Темной Адаль допустила такое?! Ох, права была моя бабуля. Я просто расслабилась. И вот он итог.

Огромная, все еще пыльная полярная сова на спинке стула вздохнула в унисон со мной и, под прикрытием напускной скорби, очередной раз попыталась цапнуть расплывшийся по краю стола кусок ожившей субстанции.

Субстанция дурой, судя по всему, не была. Маневр распознала на подлете и, в качестве профилактики, пребольно ударила бывшее чучело по башке боевой ложкой. Вторая каше-лапка, с зажатой в ней боевой же поварской вилкой, при этом весьма красноречиво уткнулась в совиную грудь, намекая на возможное усиление санкций. Нежить в перьях обиженно мяукнула (ну никак это тело не могло вспомнить, какие звуки должно было при жизни издавать) и сделала вид, что вообще собиралось просто чистить перья хвоста.

— Как я до этого докатилась? — словно в пустоту задала риторический вопрос Верховная ведьма, нагло воруя мою обреченность.

В кухне тотчас раздался синхронный вздох. Вздыхали все. Даже ожившая сова и недоваренная каша.

— Я хочу забыть последние два дня моей жизни — с патетикой произнесла Гретта.

Полностью поддерживаю. Забыть и не вспоминать. И еще, желательно, потерять всех тех, кто эти незабвенные два дня так мучительно испортил.

Но, сдается мне, теряться упомянутые враги совершенно не собирались. Как и моя, совершенно не кстати блестящая память. А выключать из нее неприятные воспоминания я так еще и не научилась.

Вот, например, я бы с огромным удовольствием напрочь забыла, как ползал прямо по покрытому коричневой плиткой полу озверевший инквизитор. А от него, махая во все стороны боевой ложкой, улепётывала каша. Я бы с радостью забыла, как впав в охотничий раж, доведенный до белого каления и голодной ярости вир, запустил в след добравшейся до выхода субстанции огромную кастрюлю. Но та, так и не достигнув цели, врезалась в косяк и, с непередаваемым гулом, тут же отскочила в сторону. К слову, сторону я бы тоже с большим удовольствием забыла. Но вот упрямо наливающийся багровый синячина на моем левом глазу, ни разу не способствовал этому. В ответ я, пылая праведным негодованием, подскочила, словно ужаленная и, схватила со стола вилку, тут же вежливо объяснила потерявшему осторожность мужчине, что мне немного неприятно, когда тяжелая медная посуда так неудачно ранит мою нежную кожу. Если без мата, то объяснила молча. Но доходчиво. Кидаю я метко. А усиленный Тьмой предмет оказался острым. Вилка воткнулась в его правую руку аккуратно. И теперь из нее торчала, раскачиваясь, словно громоотвод на крыше. Инквизитор взвыл и засиял на меня глазами не хуже, чем инквизиторский костер. Я, испуганно, вжалась обратно в стул, решив, пока что, не отсвечивать и мстить теперь более скрытно.