Книга Из ЖКХ в маги, страница 9 – Виктория Крафт

— Умница, — сказала я себе. — Не всё потеряно. Руки помнят. Хоть и чужие.

Я поставила котелок с водой, бросила горсть крупы. Пока каша варилась, сходила к колодцу за водой. Спустилась по тропинке, поёживаясь от утренней прохлады, и вдруг заметила у самого сруба кустик — примятый, но живой. Мята.

— Ура, — сказала я вслух. — Цивилизация.

Я сорвала несколько листиков, растёрла в пальцах. Запах — свежий, холодный, родной. Дома у меня такая же росла у крыльца. Надо же — и здесь мята. Значит, чай будет.

Вернулась в дом, заварила мяту в глиняной кружке. Отрезала ломоть хлеба из найденного в шкафу каравая. Хлеб был чёрствый, но есть можно. Каша вышла жидковата — с непривычки не рассчитала пропорции, но тоже сойдёт. Не на банкете.

Только я доела, как в дверь постучали.

Я замерла. Ложка повисла в воздухе. Стук повторился — негромкий, но настойчивый. И голос — старческий, скрипучий:

— Эй, Алевтина! Отворяй! Это Игнат!

Я выдохнула. Алевтина. Значит, здесь меня зовут так же. Уже подарок. Не пришлось переучиваться.

Я открыла дверь.

На пороге стоял старик. Невысокий, кряжистый, с седой бородой и кустистыми бровями, из-под которых смотрели живые, цепкие глаза. Одет в грубую шерстяную куртку, на ногах — деревянные башмаки, в руках — корзина. От него пахло дымом, рыбой и чем-то ещё.

— Живая! — сказал он вместо приветствия и шагнул через порог. — Я уж думал, всё. Как Лукерью-то, бабку твою, схоронили, так ливень и пошёл. Три дня заряжал — дорогу размыло, не пройти. А вчера стихло, я с утра пораньше собрался — дай, думаю, проверю. Мало ли что.

Он поставил корзину на стол и обернулся ко мне. Смерил взглядом — с головы до ног и обратно.

— Бледная какая. Исхудала. Понятное дело — горе такое. Ты как вообще? Держишься?

Я молчала, лихорадочно соображая. Бабка Лукерья. Умерла. Похороны были. Три дня дождя. Всё сходится. Кроме одного: я ничего не помню.

— Спасибо, — сказала я осторожно. — Держусь.

Голос всё ещё звучал по-чужому, но я уже привыкала. Игнат ничего не заметил. Он уже хлопотал у стола, выкладывая припасы: яйца, завёрнутые в тряпицу, кусок сала, маленький горшочек масла, сыр в холстине, половину каравая хлеба.

— Вот, принёс тебе. От меня. И от Лукерьи бы она тебе и не такое принесла, да вот... — он замолчал, подбирая слова. — Хорошая была женщина. Крепкая. Травница каких поискать. Меня, помню, от радикулита вылечила за три дня. И денег не взяла. Сказала — сочтёмся. А теперь вот...

Он махнул рукой и сел на стул.

— Похороны-то я помог устроить, ты не думай. Гроб сделал, могилу выкопали. Всё честь по чести. Ты только не помнишь, наверное, — ты сама не своя была. Шла за гробом и молчала. Я ещё подумал: крепкая девочка. А теперь смотрю — бледная, еле на ногах стоишь. Ты ешь давай. Я тут всего принёс. Яйца от моих несушек, сало, сыр. Хлеб вот — сам пёк, не обессудь. Масло — от соседки, за лечение Лукерье носила. Ты не думай, тут многие помнят. Кто молоком платил, кто мясом, кто яйцами. Так что не пропадёшь.

Я слушала и кивала. Значит, бабка Лукерья была травницей. Лечила людей. Люди платили продуктами. Это хорошо. Это значит, что какое-то время можно протянуть.

— Дедушка Игнат, — сказала я. — Я... я не помню.

Он поднял брови.

— Чего не помнишь?

— Почти ничего. Три дня болела. Лежала. Жар был, — я старалась говорить ровно. — И теперь — как пелена. Помню, что меня зовут Алевтина. Помню бабушку. А остальное — как во сне.