Книга Невеста уральского ведьмака, страница 24 – Виктория Крафт

Арсений шел ходко, не оглядываясь. Я едва успевала за ним, стараясь ступать строго след в след.

Лес встретил нас глухим, настороженным молчанием. Сосны-великаны в два обхвата уходили вершинами в бледнеющее небо. Их темная кора, покрытая глубокими трещинами, походила на кожу древних ящеров. Воздух здесь был густым — пахло смолой, прелой хвоей, сырым мхом и чем-то еще, вековым, не имеющим имени.

Мы шагали долго. Я покорно смотрела под ноги, перешагивая через узловатые корни, которые выползали на тропку, словно застывшие змеи. Вдруг Арсений резко остановился.

— Пришли, — негромко сказал он.

Я подняла голову. Перед нами раскинулась небольшая, идеально круглая поляна, окруженная плотной стеной малинника. Арсений по-хозяйски опустился на замшелый пень, вытянул ноги и хлопнул ладонью по соседней коряге:

— Садись, переведи дух. Дальше я тебе не помощник, сама давай.

Я примостилась рядом, уставившись на него:

— И чего мы ждем?

— Лешего, — спокойно отозвался Арсений, всматриваясь в чащу. — Его угодья. Обязан объявиться. Он завсегда выходит, когда в лесу новый человек появляется. Смотрит, приценивается — свой пришел или чужак, которого проучить надо.

— А если не захочет выходить?

— Выйдет, — усмехнулся Арсений. — Они, старики эти, до чужого глаза любопытные. Сидит целыми днями один, скучища смертная, а тут ты — молодая, пахнешь по-особенному. Приковыляет, вот увидишь.

Мы затихли. Минуты тянулись бесконечно. Я разглядывала узоры на мокрому мху, считала пролетающих птиц, как вдруг слева, прямо за кустами дикой малины, раздался тяжелый, утробный шорох. Кто-то огромный шел сквозь чащобу — медленно, грузно, ветками не хрустел, но землю подминал ощутимо.

Я затаила дыхание и повернула голову.

На самый край поляны бесшумно выступил лешак. Ростом он был на целую голову выше Арсения, коренастый, плечистый. Вместо волос на голове колыхался густой зеленый мох, борода спускалась чуть не до колен, а глаза… Глаза светились в полумраке, как два затухающих уголька. Но злобы в них не было — скорее глухая, вековая усталость существа, которое видело слишком много. Он уставился на меня, проверяя на прочность: закричу ли? Побегу ли, растеряв лапти? Начну ли креститься со страху?

Арсений рядом замер, превратившись в камень. Только желваки на щеках ходили. Ждал.

Я сглотнула подступивший к горлу ком, вспомнила, как покойная бабушка учила с лесной силой разговаривать, и заговорила — тихо, ласково, нараспев:

— Здравствуй, хозяин здешний. Не обессудь, что покой твой тревожим. Я тут гостьей — может, ненадолго, а может, и задержусь, как судьба повернет. Ты не серчай, дедушка, мы с добром пришли, с уважением да с поклоном низким.

Леший долго молчал, переминаясь с ноги на ногу. Потом из его груди вырвался звук, похожий на треск старого сука в морозный день:

— Ты… что же, видишь меня, девка?

— Вижу, отчего не видеть, — улыбнулась я, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Вон стоишь у малинника, большой, борода мхом заросла, а глаза как угли из печки светят.

Старик глухо хмыкнул, покосился на Арсения, потом снова перевел взгляд на меня:

— Ишь ты… Давно я тут хозяничаю, много люду перевидал. Обычно как: увидят тень — и бежать, орут дурниной, крестом машут. А ты сидишь. Смотришь так ладно, слушаешь. Хорошая девка. Своя. Чую, кровь у тебя правильная.