Книга Невеста уральского ведьмака, страница 23 – Виктория Крафт

Арсений стоял у окна спиной ко мне. Широкие плечи, простые полотняные рукава, перехваченные ремешком черные волосы с приметной, резко белеющей прядью. Он смотрел в окно так пристально, будто пытался разглядеть в чаще то, что упорно от него пряталось. От его неподвижного силуэта в избе становилось еще тише.

— Арсений… — негромко позвала я.

Он резко обернулся. В полумраке его глаза казались чужими: один карий, теплый и вязкий, как лесной мед, другой — холодный, сверкающий зеленым малахитом. Он разглядывал меня так долго и внимательно, точно видел впервые. Шагнул ближе, опустился на лавку рядом. Дохнуло горьковатым дымом, сухими травами и надежным мужским теплом.

— Знаешь, Таисья, я ведь всю ночь глаз не сомкнул, — глухо нарушил он молчание. — Всё думал.

— О чем? — я подобрала под себя ноги.

— О тебе. Точнее, о том, что ты вчера устроила. С домовым. Я всё никак в толк не возьму, как у тебя вышло. Ты ведь его с ходу разглядела! Первый раз в жизни, без учения, без единой подсказки. Мне, чтобы первую тварь увидеть, пришлось три года у старого ведьмака в услужении ходить. Он мне глаза открывал, заставлял узлы вязать, травы курить, растолковывал каждый шорох… И только тогда я смог. А ты просто зашла — и здрасьте, дедушка. Понимаешь вообще, какая это редкость?

Я молча кивнула, не зная, что ответить. Арсений пытливо вглядывался в мое лицо, словно ждал, что я сейчас выдам какую-то тайну, но я лишь плотнее закуталась в тулуп.

— Это дар, — веско обронил он. — Настоящий, чистый. Сила не каждому дается. У меня она есть, и у тебя вот проснулась. Только у меня дар прямой, понятный, а твой может оказаться куда глубже. Или шире. Вот сегодня и проверим, где твои границы. Что ты можешь, а где пасуешь.

— А если я ничего больше не увижу? — тихо спросила я, и по спине пробежал холодок.

Арсений прищурился, взвешивая каждое слово:

— Если не увидишь… Значит, дар у тебя короткий. Малый. Только на дом да на подворье. Будешь ведать тех, кто под печкой шумит, кто в хлеву коням гривы путает да за баней угли караулит. Домашних духов — и обчелся. А лесные хозяева, речники, горные — все они для тебя закрыты останутся. Они ведь дальше, они сложнее устроены. Им людские стены не указ, они в дикой силе живут. Не разглядишь их — значит, удел твой со своей избой вековаться.

Он снова повернулся к окну, за которым понемногу бледнели сумерки, а потом уверенно мотнул головой:

— Но что-то мне подсказывает, что дар у тебя не из малых. Ох, не из малых. Раз домовой тебе сразу показался — это чутье природное, редкое. Если я прав, ты и леших за версту почуешь, и водяных, и весь этот мир, который от обычных людей спрятан. Поняла меня?

— Поняла, — я вздохнула. — Так мы в лес идем? Кто там?

— Лешак, — коротко бросил Арсений, поднимаясь. — Может, русалка у затона, если повезет. Они с домовыми и близко не стояли. Домовой — он свой, прикормленный, к человеку привычный. А лесные — дикие. Ошибешься — закружат, запутают так, что костей не сосчитаешь.

Он сунул мне в руки увесистый ломоть ржаного хлеба, густо смазанный пахучим медом, и кружку горячего, горьковатого отвара.

Когда мы вышли на крыльцо, туман распластался по земле, будто парное молоко в огромном блюде — плотный, жирный, белый. Он лениво клубился у колодца, сползал за поленницу, словно живое, дышащее существо. Я жадно вдохнула сырой, пронзительный воздух. В груди сладко защекотало от холода. На востоке небо расплывалось нежным румянцем, будто кто-то невидимый провел по облакам мягкой кистью. Лес еще спал, птицы молчали, и лишь глубоко в чаще упрямо и размеренно, точно далекое сердце, стучал дятел.