Книга Помещица, страница 96 – Алёна Цветкова

— Но ведь платят налог с тех доходов, которые получают в городе?

Груня закатила глаза.

— Или нет? — растерялась я.

— Ну конечно, нет! Они крестьяне и платят подушевые подати и выкупные платежи своей общине. А в казну платит община.

— Но они же там не живут, — я окончательно запуталась. — Они же живут и работают в городе.

Груня тяжело вздохнула и принялась объяснять.

Оказалось, что каждый крестьянин приписан к своей общине, к той самой, в которой он числился в момент, когда получил свободу от крепости. Государева казна тогда выкупила у помещиков земли и выдала их крестьянским общинам в долг на сорок девять лет под шесть процентов годовых. С тех пор каждый крестьянин выплачивает выкупную стоимость земли общине, а ещё платит подушевую подать, которую община потом отправляет в казну.

Чтобы пойти на заработки в город, крестьянин должен получить от старосты паспорт, предварительно погасив все свои обязательства на год вперёд. Паспорт выдаётся (вот это был прям сюрприз!) на «оплаченный» срок, то есть максимум на три года.

— Поэтому мои мужики подписали договоры на три года! — догадалась я. — Я хотела на пять, чтобы уж с гарантией, что они никуда не денутся. Но погоди… У нас же нет никакой общины. А если ты говорила правду, то должна была бы быть!

— Почему нету?! — хмыкнула Груня. — Есть. Кузьма — староста. Выдаёт паспорта, собирает деньги, платит подати. И деревня на общинной земле стоит. Наши мужики потому и не обустраиваются там полностью: а то хозяева появятся и выгонят.

Уйти из общины просто так крестьянин не может, нужно выкупать увольнительный приговор. Его минимальная цена — пятьдесят рублей, а максимальная ограничена только запросами старосты.

Но самое ужасное, что община может попросту отобрать имущество крестьянина (кроме самого минимального), чтобы погасить свои долги. Свои, а не того, кто этим имуществом владел. Потому что в крестьянских общинах действовала круговая порука: все отвечали за всех.

Вот это, как говорится, поворот… Я сидела в карете, хлопала глазами и пребывала в полнейшем шоке.

— Я всё равно не понимаю, — Спустя какое-то время, потеряв надежду разобраться в хитросплетениях реальности, я снова заговорила о том же. Желание найти концы во всей этой странной истории оказалось сильнее страха, что меня опять сочтут сумасшедшей.

— Что именно вам непонятно? — вздёрнула бровь Груня.

— Зачем крестьяне приписаны к какой-то общине, из которой они давно уехали и уже не живут?

Груня вздохнула:

— Ну вот. Смотрите, Лариса Дмитриевна: восемнадцать лет назад вся земля и все крестьяне, которые жили на этой земле, принадлежали помещику. — Я кивнула. Это было верно и понятно. — А потом указом императора Александра Второго крестьяне получили личную свободу. Верно?

Я снова кивнула и добавила:

— Только свободу крестьянам дали, а вот землю — нет.

— Не совсем, — качнула головой Груня. — Государева казна выкупила у помещиков наделы из расчёта пятнадцать десятин на человека и продала в собственность крестьянской общине с рассрочкой на сорок девять лет под шесть процентов годовых…

Я на миг задумалась. Пятнадцать десятин на человека — это, в общем-то, немало.

— Что-то не сходится, — мотнула я головой. — Если каждому члену семьи выделить по пятнадцать десятин, то крестьяне с их огромными семьями тут же станут довольно богатыми землевладельцами. А я таких что-то не вижу.