Книга Помещица, страница 16 – Алёна Цветкова

Отец вздохнул в третий раз и честно ответил:

— Они отказались от помолвки… Мне очень жаль.

Отец ушёл. Выглядел он растерянным и обескураженным, словно ждал от меня иной реакции, нежели равнодушное «Хорошо».

А я забыла о причине его душевных терзаний уже через минуту, сосредоточившись на своих физических страданиях. Велела Груне отправить записочку Петру Андреевичу, чтобы он пришёл как можно скорее. Я хотела попросить его сделать еще один обезболивающий укол. (К сожалению, я не могу назвать самое распространённое средство для облегчения боли, которое использовали в медицине в конце XIX века, но именно этот препарат стал причиной последующих радикальных решений.)

В последнее время доктор всё чаще отказывал мне в этой просьбе. Объяснял, что рана уже зажила, а боль, которую я испытываю, вовсе не физическая.

И сегодня, выслушав мою просьбу, он нахмурился:

— Лариса Дмитриевна, мне кажется, вы стали злоупотреблять моим хорошим к вам отношением. Не стоит так делать, — укоризненно вздохнул он, откинувшись на спинку стула, заботливо подставленного Груней. Доктор не признавал мягкие кресла, утверждая, что это вредно для спины. — Рана совсем затянулась, и ваше состояние не настолько тяжёлое, чтобы вы не могли обойтись без укола.

— Вы не понимаете, — простонала я, прикрыв глаза: даже тусклый свет, пробивавшийся сквозь задернутые шторы, вызывал резкую боль. — У меня страшная мигрень. Поможет только ваше волшебное лекарство!

— Раньше, до несчастного случая, вы не страдали головными болями, — обеспокоенно взглянул на меня Пётр Андреевич. Чуть привстав, пощупал приятно-прохладной ладонью мой лоб и задумчиво добавил: — Возможно, пуля повредила лицевой нерв…

— Скорее всего, — отозвалась я шёпотом. — Пожалуйста, доктор, помогите…

— Пётр Андреевич, — бесцеремонно вмешалась в нашу тихую беседу Груня. Когда доктор посмотрел на неё, выпалила: — Сейчас батюшка её приходил. Сказал, что господин барон разорвал помолвку…

— Это правда, Лариса Дмитриевна? — спросил он.

— Угу, — отозвалась я. — Только какое это имеет отношение к моей мигрени, Пётр Андреевич?

И снова вмешалась Груня:

— Они велели закрыть окна и позвать вас сразу, как ушёл их отец, — заявила она.

— И что?! — фыркнула я и повторила: — Какое это имеет отношение к моей мигрени?

— Лариса Дмитриевна, — в голосе доктора прозвучало сочувствие, — мне жаль, что вас так расстроило случившееся… Но, как я и говорил, вас мучает не физическая боль, а душевная. И лечить её нужно совсем другими способами… Я не стану давать вам обезболивающее.

— Пётр Андреевич, — я начала нервничать, — разве я много прошу? Всего лишь один укол…

— А сегодня утром, — опять влезла Груня, — матушка Ларисе Дмитриевне дамский журнал принесла. Так она его читать не стала, а попросила газету ей принести. И читала!

— Груня! — зарычала я. Вот ведь ябеда! И главное, не понятно, почему после её слов глаза Петра Андреевича подозрительно округлились. Это явно неспроста. Я опять прокололась на какой-то мелочи. До вчерашнего дня я газет не просила, просто не задумывалась о них... Решила заступиться за себя: — Да, читала! Должна же я знать, что в мире происходит. Что тут такого?

— А потом ещё фыркала, — Груня никак не унималась, — говорила, что надо пойти на бесстыжевские курсы!