Книга Помещица, страница 15 – Алёна Цветкова

Впрочем, этот момент оказался мне на руку: никто не заподозрил неладное в том, что я не молилась и не выказывала должного почтения Господу, хотя остальная семья была весьма набожной.

В другой раз я потребовала принести на завтрак капучино вместо кофе со сливками. Меня не поняли: оказалось, что кофе со сливками и есть «капуцинер», а про взбитое молоко здесь слыхом не слыхивали.

Таких мелочей было много. Я старалась не просить ничего, чего не могло быть в какие-нибудь средние века, но всё равно часто промахивалась. Быстро поняла: лучше молчать и ничего не просить, да и вообще ничего не делать. Потому что улыбалась и поворачивала голову я тоже не так, как раньше. Это нервировало моих близких, укрепляя их подозрения о моём душевном нездоровье, и меня тоже. Появился страх, что окружающие очень быстро догадаются: я не та, за кого себя выдаю.

О том, что мне грозит в таком случае, я думать не хотела. Вряд ли что-то хорошее.

Между тем слухи о моём сумасшествии, вопреки стараниям отца и доктора, стали просачиваться наружу и расползаться по салонам столицы. Поначалу шепоток звучал тихо и не особенно осложнял нам жизнь. Но постепенно голоса становились громче и слышнее, вызывая у родителя вполне обоснованное беспокойство.

Отец старательно скрывал от нас наличие такой проблемы: ни я, ни мама ни о чём не догадывались. Гром разразился примерно через два месяца после моего появления в новом мире, когда дни стали ощутимо короче, а утра — холоднее. До того, как прислуга растапливала печи, я мёрзла даже под пуховым одеялом, хотя до зимы было ещё далеко.

Отец зашёл ко мне в комнату сразу после обеда. Обычно он навещал меня по вечерам, а я притворялась уставшей, чтобы визит не затягивался. Несмотря на его доброе отношение и тепло в душе по отношению к нему, я всё равно боялась и не доверяла.

Как назло, в тот день я чувствовала себя скверно: шрам невыносимо зудел, в голове били колокола, а тело казалось слегка онемевшим, непослушным и ещё более чужим, чем обычно. Такое случалось нечасто, но подобное состояние неизменно откатывало моё выздоровление на несколько дней назад. Единственным средством от этой уничтожающей боли был обезболивающий укол, и я отправляла Петру Андреевичу записочку с просьбой о помощи.

— Лариса, дорогая, — отец присел в кресло и тяжело вздохнул, — сегодня утром пришло письмо от барона…

Бароном у нас называли моего будущего свёкра.

— Что ему нужно? — равнодушно спросила я.

Проблему предстоящего замужества за незнакомым человеком я пока не воспринимала как существенную. По сравнению с физическим здоровьем она казалась далёкой и чересчур мелкой, чтобы обращать на неё внимание. К тому же жених в последнее время не докучал визитами, и я почти забыла о его существовании.

Отец снова вздохнул и взглянул на меня виновато:

— До него дошли слухи о твоём… — он запнулся, — нездоровье.

— И что? — спросила я с той же интонацией.

Мне это было не особенно интересно. Больше всего хотелось выгнать отца из комнаты, попросить Груню зашторить окна, чтобы как можно меньше света проникало внутрь, и замереть, свернувшись калачиком в позе эмбриона. Но я чувствовала: пока он не договорит, будет сидеть рядом. А голова так сильно разболелась, что ни о чём другом я думать не могла.