Книга Искушение. Мой непокорный пленник, страница 59 – Виктория Виноградова

— Формально, это он на меня кинулся, а я лишь увернулся.

— Да не важно! Никто не стал бы разбираться! Высказаться он решил. И чего ты этим добился? Это как-то помогло бы оживить твоих друзей? Или, может, ты думаешь, что смог что-то доказать?

Маркус остановился передо мной, заграждая дорогу.

— Правда, извини, я уже осознал, что поступил весьма опрометчиво. Мне следовало сдержаться и промолчать. Как я могу загладить свою вину?

Взгляд у брюнета был настолько искренний и раскаивающийся, что мне невольно и самой стало совестно, за то, что так набросилась на военнопленного. В самом-то деле, поставить меня на его место: если бы меня заставили смотреть на то, как убивают моих друзей…

По идее, сейчас Маркус должен быть зол, разгневан, проклинать империю, скорбеть о погибших соратниках, жаждать отомстить тем, кто высмеивал его родину. Если бы я оказалась в подобной ситуации, то полностью ушла бы в собственные переживания и думала только о себе. Вместо этого арамерец извиняется, сочувствует, что подвел меня и предлагает искупить провинность.

— Почему ты такой? — мы продолжали стоять по среди пустой дороги, ведущей к дому. Я жадно вглядывалась в карие глаза в попытке понять характер Маркуса.

Кто в подобной ситуации стал бы думать о ком-то еще кроме себя? Представьте: вы попали в рабство, вас только что прилюдно унизили, выставив на всеобщее обозрение промежность, на ваших глазах убили тех, с кем вы сражались, ваших соотечественников поносят и желают им скорейшего проигрыша в войне. Как при всем этом можно оставаться таким рассудительным?

— Какой такой? — спросил Маркус.

— Почему ты не кричишь? Не требуешь, чтобы я оставила тебя в покое? Не обвиняешь, что это я притащила тебя смотреть на гибель друзей?

— А разве ты специально это устроила?

— Нет, но…

— Я прекрасно слышал, как тот толстяк на арене, говорил, что бой с арамерцами — это сюрприз, о котором никто не знал. Видел, как ты пыталась увести меня домой. Я сам остался смотреть на эту постыдную бойню.

— Но все же…

— Пойдем, — Маркус двинулся вперед по тенистой улице. — Не знаю, как воспитывают ваших детей, но у меня на родине нас с детства учат быть сильными. Не только физически, но и морально.

— И? — я не понимала, к чему он ведет.

— Сила не в агрессии. Она не в том, скольких людей ты можешь победить в бою или споре. Слабый человек заботится только о себе. Сильный заботится об окружающих.

— Но кто тогда заботится о нем самом? И что это за философия такая? Это, получается, наплюй на себя, тогда будешь считаться сильным? — я не столько критиковала, сколько пыталась понять суть подобного воспитания. И как все это соотносится к спокойному поведению Маркуса.

Спору нет, для окружающих такая позиция весьма выгодная. Вынуждать человека думать в первую очередь о других, и только потом о себе самом. Но как-то это все попахивает злостными манипуляциями. У нас в Савении с детства каждый знает: сам о себе не позаботишься — никто другой этого не сделает.

— Не совсем так, — мягко возразил Маркус. — Когда у тебя есть настоящая сила, которая живет внутри, то нет смысла пытаться что-то доказывать, оскорблять, унижать.

— Так я и говорю, получается, что суть воспитания в том, чтобы терпеть, утешая себя тем, что это признак силы.