Книга Конгруэнт, страница 159 – Вероника Десмонд

— Его смерть не будет милосердной, милая. Я буду преследовать его даже после смерти, до тех пор, пока не расквитаюсь. Буду преследовать тебя. Скажи, в глубине души, несмотря на всю ту ложь, которой ты покрыта с ног до головы, ты этого хочешь?

Изабелла не отвечает, вытирая с меня пот теплой влажной тряпкой – ткань скользит по шее, груди и останавливается возле уродливого шрама и свежей татуировки, расположенной чуть ниже него.

Мой торс напрягается, и из меня вырывается стон.

— Что это значит? – Острое лезвие холодит разгоряченную кожу, губы Изабеллы слегка подрагивают.

О, мой милый дьявол не так равнодушен, как хотел бы казаться.

— 사랑 (sarang).

— Переведи на английский.

Я откидываю голову назад и тихо смеюсь, изгибая губы в улыбке. Разве это не самый ироничный момент признания?

— Это означает любовь, Изабелла. Я безумно, смертельно и глубоко влюблен в тебя.

— Так, значит, теперь это любовь… Интересный выбор слова – особенно когда ложь наконец закончилась. – Ее темные покрасневшие глаза безумно сверкают, будто Изабелла вот-вот заплачет или истошно закричит. – Ты ломал меня по кусочкам, переписывал мои мысли, дергал за нитки, будто это было развлечением. А теперь стоишь передо мной и называешь это любовью, словно одно красивое слово способно стереть весь нанесенный ущерб. Словно им можно обезвредить яд…

Нож скользит выше, царапая лезвием кожу, капли крови медленно стекают вниз, смешиваясь с потом, а затем останавливается возле моего горла.

Изабелла приближает свое прекрасное лицо к моему и выдыхает прямо в губы:

— Любовь не загоняет в угол. То, что ты чувствовал, не любовь. Это было владение. Контроль. Ты не заслуживаешь искупления только потому, что тебе одиноко, или потому, что когда-то тебя глубоко ранили. Ты не заслуживаешь прощения только потому, что боишься потерять свою любимую игрушку. Теперь ты разочарован, что я вижу тебя насквозь? Оставь свои чувства себе. Я больше не собираюсь играть в твои чертовы игры.

Я медленно и нежно улыбаюсь, ощущая нож у своего горла скорее как наш извращенный интимный жест, чем как угрозу.

— Ты правда думаешь, что видишь меня насквозь? Нет, Изабелла, ты наконец увидела себя. Я был зеркалом – грязным, треснувшим, жестоким, но зеркалом. Я делал то, на что у тебя самой никогда не хватило бы смелости. Ты ненавидишь меня за это и все равно знаешь правду. Без меня ты бы никогда бы не встретилась с этой частью. Со своей яростью. Своей жаждой. Своей свободой. Так что да, назови меня чудовищем. Но не смей говорить, что я не люблю тебя. Ведь мы одно целое, мой маленький дьявол.

Все краски уходят с ее лица, а в потемневших глазах плещется боль с эмоцией, которую я не могу распознать. Напряжение трещит между нами – густое, почти осязаемое, – и я чувствую его каждым дюймом своей кожи.

Я поднимаю руку, чтобы убрать выбившуюся прядь за ухо, и запускаю пальцы в ее мягкие темные волосы, пытаясь проникнуть внутрь чужого разума.

— Моя любовь настолько велика и жестока, что я убил каждого мужчину, который когда-либо приближался к тебе. Кроме одного. А теперь наконец признайся мне, дорогая, что случилось с Адамом Портманом?

Изабелла вздрагивает – так сильно, будто я дал ей пощечину. Проклятье.

Ее грудь тяжело поднимается и опускается, и я автоматически лезу в карман, чтобы достать для нее ингалятор, но она отстраняется еще до того, как я успеваю протянуть его, услышав взволнованный мужской голос, доносящийся издалека через стены охотничьего дома.