Книга Пленница Мардина. Турецкий ястреб, страница 61 – Вера Рудецкая

Я толкаю дверь и вхожу.

Здесь пахнет лавандой и дорогими лекарствами. Просторная комната с низкими сводами, застеленная коврами, в которых утопают ноги. Окна выходят на холм, под ними – кусты – я слышу шелест листвы и стрекот цикад.

Максим лежит на широкой кровати, утопая в горе подушек. В руках – новенький телефон. Рядом, на тумбочке из тёмного ореха, выстроилась батарея пузырьков, блистеров, стакан с водой и зарядное устройство.

Он не спит.

— Ты пришла, – он поворачивает голову, и его губы трогает слабая, полусонная улыбка.

Я подтаскиваю тяжёлое кресло к самой кровати и сажусь. Беру его руку – тёплую, живую – в свои ладони.

— Как ты? Больно?

— Терпимо, – он морщится, пытаясь устроиться удобнее. – Вкололи что-то мощное. Голова плывёт, как будто я на карусели, но боли почти нет. Скоро всё заживёт.

Я глажу его пальцы, сбитые, с заусенцами. Мой младший брат. Моя единственная семья. Я так боялась, что потеряла его.

— Тут круто, Сань, – бормочет он, обводя взглядом комнату. – Реально дворец. Я таких комнат раньше видел.

— Да, – киваю я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. – Здесь… красиво.

— И хозяин… – Максим зевает, глаза у него слипаются. – Серьёзный мужик. Видно, что он здесь царь и бог. Как он охрану построил, пока меня везли… Уважают его.

— Боятся, – поправляю я тихо, но Максим не слышит.

— Знаешь, что он мне сказал? – брат с трудом разлепляет веки, пытаясь сфокусировать на мне взгляд.

Я напрягаюсь.

— Что?

— Сказал, что ты упрямая. Что с тобой сложно. Но что он… – Максим делает паузу, подбирая слова, его язык заплетается от лекарств. – …что он никому тебя не отдаст.

Холод пробегает по спине. Никому не отдаст. Признание влюблённого или приговор собственника?

Скорее, второе.

— Он так сказал?

— Ага. В машине ночью. – Максим слабо сжимает мою руку. – Санька… ты не дури. Я же вижу, ты дёрганая какая-то. Глаза красные. Плакала?

— Переволновалась, – вру я. Ложь даётся всё легче. Она становится второй кожей.

— Не упусти его, – шепчет брат, глаза снова закрываются. – Он за тебя горой. И за меня вписался… просто потому, что я твой брат. Где ты ещё такого найдёшь?

Знал бы он, что доброта Шахина продлится ровно до того момента, пока он не получит желаемое. А после… Полетим мы с этой горы кубарем, братишка. Вот тогда-то всё и начнётся.

Надо бежать. Но как – с больным братом на руках? Даже если сбежим, что дальше? Снова отдать Макса в тот зверинец? Как я смогу…

Максим замолкает, дыхание выравнивается. Лекарства берут своё, утягивая его в сон.

Я сижу, не шелохнувшись, и смотрю на его лицо. На этот нелепый пластырь на лбу.

«Не упусти его».

Горький смех подступает к горлу. Я бы рада его «упустить». Я бы рада бежать от него на край света. Но теперь…

Я смотрю Максима. На дорогие лекарства на тумбочке.

Максим – это не гость. И не пациент. Это мой якорь.

Шахин приковал меня к этому дому надёжнее, чем любые цепи и решётки. Пока Максим здесь, пока он слаб и нуждается в помощи – я никуда не уйду. Я буду шёлковой. Буду послушной. Буду улыбаться и носить платья, которые он выбирает.

Потому что альтернатива ужасна.

Максим начинает тихо похрапывать. Ему снится, наверное, что он в безопасности. Что его сестра счастлива с богатым и сильным мужчиной.

Пусть спит. Пусть верит в эту сказку.