Книга Пленница Мардина. Турецкий ястреб, страница 56 – Вера Рудецкая

— Александра.

Моё имя звучит хрипло.

Я жду обвинений. Жду, что он скажет: «Ты пыталась сбежать». Жду гнева за ту сцену на трассе. Жду, что он подойдёт и схватит меня.

Но он не сдвигается с места.

— Встань, – говорит он.

Я медленно поднимаюсь, держась за подлокотник кресла, чтобы унять дрожь в ногах. Поднимаю на него взгляд.

Шахин смотрит на меня ещё секунду – странно, изучающе, будто проверяя, здесь ли я на самом деле. В его глазах нет ярости. Там что-то другое. Мрачное удовлетворение?

Он молча делает шаг в сторону, освобождая дверной проём.

Я хмурюсь, не понимая. Чего он ждёт?

А потом в проёме возникает тень.

Кто-то стоит за его спиной в коридоре. Кто-то невысокий, ссутулившийся.

Фигура шагает на свет.

Мир качается. Пол уходит из-под ног, стены комнаты плывут, звуки исчезают. Остаётся только звон в ушах и этот силуэт.

Подросток. Худой, в мешковатой футболке. На лбу – белая нашлёпка пластыря. Под глазом цветёт жёлто-фиолетовый синяк. Он опирается на костыль, поджимая левую ногу.

Поднимает голову, и я вижу эти глаза. Большие, карие, испуганные глаза.

— Санька? – тихо, неуверенно произносит он.

Максим.

— Максим…

Я моргаю, надеясь, что наваждение не исчезнет. Боюсь, что это просто галлюцинация, порождённая моим воспалённым от страха мозгом. Но он не исчезает. Он стоит передо мной живой, настоящий, и неуверенно улыбается той самой мальчишеской улыбкой, которую я боялась больше никогда не увидеть.

— Санька, ты чего? – его голос тихий, хриплый. – Ты чего застыла, как неродная?

Ступор лопается, как стеклянный шар, разлетаясь на тысячи мелких, режущих осколков.

Я не помню, как срываюсь с места. Не чувствую боли в ногах, не помню о Шахине, стоящем у двери, не помню ни о чём. Только он.

Два шага – и я уже рядом. Хватаю его за плечи, потому что ноги вдруг отказываются держать. Утыкаюсь лицом в футболку.

— Ты здесь… – шепчу я, ощупывая его спину, плечи, руки.

Слёзы снова текут, но теперь это другие слёзы. Горячие, быстрые, смывающие ледяную корку, в которую я заковала себя за последние недели.

— Ну, тише, тише, – Максим гладит меня по голове, как маленькую. Его рука дрожит. – Ты меня сейчас задушишь, Сань. Осторожнее, рёбра ещё ноют.

Я тут же отстраняюсь, в ужасе глядя на него.

— Рёбра? Что они сделали? Где болит?

Я осматриваю его с лихорадочной тщательностью. Синяк на скуле. Разбитая губа, которая уже заживает. Если он даже сейчас выглядит так, то что же было тогда?

Ярость вспыхивает во мне мгновенно, заслоняя радость. Кто это сделал?

Я резко поворачиваю голову к двери. Шахин всё ещё там. Он не ушёл. Он стоит, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди. На его лице нет ни торжества, ни насмешки. Он смотрит на нас странно – темно и пристально, будто изучает неведомый ему вид существ.

Максим перехватывает мой взгляд.

— Сань, ты не смотри так, – говорит он быстро, и в его голосе звучит… восхищение? – Если бы не он, я бы, наверное, никогда из этой больницы не выбрался. А может, снова бы в неё попал.

Я замираю. Медленно перевожу взгляд обратно на брата.

— Что?

— Я серьёзно, – Максим кивает на Шахина. – Те отморозки… они меня конкретно прессовали. Я думал, всё, конец. А потом появились его люди. Раскидали их, как котят. Меня – в частную клинику. Палата люкс, врачи вокруг бегают, лекарства самые дорогие.