Книга Пленница Мардина. Турецкий ястреб, страница 55 – Вера Рудецкая

— Я жду уже вечность.

— Значит, подождёшь ещё. Если хочешь выбраться живой.

Она кормит меня «завтраками», обещаниями, полунамёками. А я… я превращаюсь в ту самую тень, которую она хочет видеть.

Ем механически, чтобы не умереть, ведь мёртвые не могут спасать своих братьев. Я надеваю платья, которые мне приносят, перестав бороться за свои джинсы. Часами сижу неподвижно, глядя, как солнце ползёт по ковру.

Снаружи я кажусь смирившейся. Сломанной.

Но внутри, под слоем пепла и апатии, тлеет уголёк. Страх за Максима не даёт мне погаснуть окончательно. Я прокручиваю в голове сотни сценариев: как я выберусь, как доберусь до границы, как ворвусь в палату к брату.

Эти фантазии – единственное, что удерживает меня на плаву в этом вязком, душном безвременье.

Но с каждым днём надежда становится всё призрачнее, тает, как лёд на солнце Мардина.

А потом наступает тот вечер.

Солнце уже почти касается горизонта, окрашивая известняковые стены особняка в цвет запёкшейся крови, когда вакуум лопается.

Сначала меняется звук.

Обычно вечер в Таш-Конаке наступает плавно: затихают голоса прислуги на кухне, громче начинают стрекотать цикады, а ветер с долины приносит запах остывающего камня. Но сегодня этот ритм грубо нарушен.

Рёв моторов разрывает тишину. Не один автомобиль – целая колонна. Звук агрессивный, хозяйский. Он приближается с нижней дороги, нарастая, как лавина.

Я вздрагиваю и роняю книгу, которую безуспешно пытаюсь читать последние два часа.

Ворота. Тяжёлый лязг металла, скрежет петель, который я слышу даже отсюда.

Во двор въезжают машины. Я не знаю сколько, но точно не одна…

Хлопают двери. Раздаются голоса – резкие, отрывистые команды на турецком. Суета.

У меня перехватывает дыхание.

Шахин вернулся!

Сердце, три недели бившееся в ритме апатии, вдруг срывается с места и теперь колотится в горле, мешая дышать. Я не понимаю, что со мной. Не могу определить ни род внезапного волнения, ни причину, откуда оно взялось.

«Тише воды, ниже травы», – шипит в голове голос Хюмейры. – «Стань тенью. Не провоцируй».

Я мечусь по комнате. Сесть? Встать? Где мне быть, когда он войдёт? А он войдёт, я знаю это точно. Он не пойдёт мыться, не пойдёт есть, не пойдёт к тёте. Он придёт проверить свою пленницу. Свою вещь.

Я опускаюсь в кресло в углу, подальше от света. Сцепляю руки на коленях.

— Я спокойна, – шепчу я одними губами. – Я покорна. Я никто.

Снизу доносятся шаги. Не лёгкая поступь служанок, не шарканье Хюмейры. Тяжёлые, уверенные шаги, от которых, кажется, вибрирует сам камень. Они приближаются.

По коридору.

Ближе.

Ещё ближе.

Останавливаются прямо у моей двери.

В замке скрежещет ключ. Резко, властно. Один оборот. Второй.

Я вжимаюсь в спинку кресла, теряю способность дышать.

Дверь распахивается.

На пороге – Шахин.

Он выглядит иначе.

Запылённый. Чёрная рубашка расстёгнута на груди, рукава закатаны небрежно, на брюках – следы дорожной грязи. На лице – тёмная щетина, делающая его черты ещё резче. Под глазами залегли глубокие тени.

Он выглядит уставшим. Смертельно уставшим. Но от него исходит такая волна силы и опасности, что мне хочется исчезнуть.

Шахин шагает в комнату. Его взгляд мгновенно находит меня в полумраке угла. Тяжёлый, нечитаемый взгляд.

Я замираю, не смея вдохнуть. Вспоминаю наказ Хюмейры. Опускаю глаза.