Книга Развод: ты назвал меня базарной бабой?!, страница 44 – Ева Рейн

Кира приехала к ней около семи, как они договорились ещё утром. Принесла контейнер с запеканкой и пакет с двумя небольшими горшками для цветов: мать хотела пересадить отростки, которые забрала из дома, но всё откладывала. Людмила встретила её в прихожей, взяла пакет и сразу поставила на пол. Дочь сняла куртку, посмотрела на неё внимательнее и спросила, что случилось. Людмила собиралась ответить, что на рынке опять ругались, но вместо этого произнесла, что Зоя сказала людям, будто она получила деньги от Геннадия.

— Может, она решила, что ты про машину говорила? — осторожно спросила Кира. Она ещё держала куртку в руках, не успев повесить, и Людмила увидела, как ей хочется найти объяснение прежде, чем поверить. — Ты же внесла туда свои деньги. Она могла услышать не так, если вы про остаток разговаривали.

Людмила покачала головой и рассказала точные слова. Не пересказывала всю встречу, не стала пока говорить о Тамаре и продаже; дошла до вечера со шкафом и остановилась. Кира повесила куртку, подняла пакет с пола и увела мать на кухню, потому что они всё ещё стояли у двери в тёмной прихожей. Запеканку поставили на стол неразогретой. Людмила села, положила руки на колени и только теперь заметила, что весь день почти ничего не ела.

— Она назвала тот вечер, когда мы наконец нормально поговорили, — сказала Людмила. Кира достала тарелки, но замедлила движения, слушая. — Мы фотографии смотрели. Я уже подумала, что она хотя бы перестала видеть во мне человека, который её обокрал. А сегодня она рассказала про этот чай так, будто я тогда призналась ей и теперь отказываюсь.

Кира не стала снова предполагать, что Зоя ошиблась. Она разогрела еду, поставила перед матерью вилку и села напротив. Людмила попыталась есть, но запеканка казалась сухой, хотя дочь полила её соусом. Пришлось запить водой. Кира заговорила о том, что на встрече была Галина и наверняка запомнила сказанное, а Людмила вдруг резко ответила, что дело не только в том, кто запомнил. Дочь замолчала, и мать сразу попросила прощения за тон.

— Я понимаю, что это важно, — продолжила она, отодвинув тарелку. Кира не стала возвращать её поближе, только подала салфетку. — Я Наталье написала. Просто я всё сижу и вспоминаю, как тебя к ней привозила. Иногда даже не спрашивала заранее, звонила уже по дороге, потому что знала: она примет. Ты у неё на диване спала под жёлтым пледом, а она ночью вставала проверить, не раскрылась ли.

Кира сказала, что помнит плед и Зоины сырники по утрам. В детстве ей нравилось оставаться у неё: можно было долго разговаривать перед сном, а ещё подруга матери разрешала выбирать пуговицы из большой жестяной коробки и пришивать их к кукольным платьям. Людмила слушала, опустив голову. Эти воспоминания не делали сегодняшнюю ложь менее сознательной, но лишали её возможности решить, будто близости никогда не существовало. Зоя действительно любила Киру, действительно приезжала на помощь, а потом встала в кабинете и сказала то, чего не было.

— Я ей про тебя такое рассказывала, чего отцу не говорила, — призналась Людмила. Она разгладила на колене салфетку, увидела, что рвёт край, и положила её на стол. — Когда боялась, что ты в школе совсем замкнулась после той ссоры с девочками. Когда ты работу искала и я делала вид, что спокойна. Я у неё спрашивала, не давлю ли на тебя. А сейчас думаю, что ещё она может вынести к людям и как пересказать.