Книга Грецкий орешек, страница 144 – Ната Вади

Нам потребовалось буквально десять лет, чтобы быть наконец вместе. И всего три дня, чтобы это «вместе» медленно, но верно катилось в пропасть.

Наташа

Чертовы журналисты. Они облепили здание больницы, когда мы с родителями уезжали домой. Что-то выкрикивали, бежали за нами, пытались заглянуть в окна машины. Отец сказал, что это даже с учётом того, что Мир нанял людей, которые их по факту оцепили, чтобы мы спокойно вышли. А также доехали домой. Я сидела на заднем сиденье, сжимала мамину руку и смотрела в пол, пока мимо мелькали лица с камерами и микрофонами.

Теперь они дежурят и у дома. Мне раньше не откликалось, когда люди называли журналистику гнусной профессией. Мол, ребят, это как бы просто их работа. Но когда тебя караулят у дома, обрывают телефоны всех близких, зовут на передачи и пишут мерзкие посты, начинаешь думать, что это бизнес, построенный на чужом горе. Смотрю в окно и вижу их — стоят у подъезда со стаканчиками кофе, ждут, когда кто-то выйдет и что-нибудь скажет. Как стервятники.

Комментарии под постами, которые они выкладывают, — отдельный вид садизма, я считаю. Люди в принципе — сплошное разочарование. Понятно, что не все. Но куча пишущих: мол, Ирина сама виновата, и короночка «это ж как надо было довести мужика...»

Твари.

Знаете, что пишут про меня?«Посидела девка на кетозе три денечка, схуднула зато, это полезно» или «Можно ли считать похищением, когда тебя окружают мягкие диваны, бильярд и санузел в наличии?» или «Да она там на чиле на расслабоне была...».

Я читаю этот мрак и чувствую, как внутри поднимается тошнота. Люди не знают ровным счетом ничего. Они не знают, что я не спала три дня, прислушиваясь к каждому шороху. Что я боялась закрыть глаза, потому что думала: он вернётся. Что я считала минуты до того, как умру от обезвоживания. Но для них это просто очередная история.

Хайп.

Невольно начинаешь чувствовать какую-то вину перед остальными людьми, которые попадали в подобные ситуации и не выжили, например. Я бесконечно теперь читаю о других случаях и понимаю, что мне повезло. Меня нашли. А кого-то нет. И эта мысль тоже грызёт меня изнутри.

Во мне столько вины, что я не знаю, куда её девать и как с этим бороться. Я не в порядке и тоже понятия не имею, что с этим делать. Должна радоваться, счастлива быть, что всё разрешилось хорошо, но не получается. И из-за этого тоже чувствую вину, будто обесценивая сам факт своего спасения. В общем, целый список можно составить. Это мне, кстати, психолог и посоветовал — кажется, позавчера. И, по-моему, только усугубил ситуацию. Он сказал: «Напишите список того, за что вы чувствуете вину». Я написала. И стало только хуже. Потому что он оказался бесконечным.

Из-за меня все близкие три дня не спали и буквально поседели. Родители вынуждены бросить все дела и оставаться тут со мной. Маме приходится, как с маленькой, спать со мной на одной кровати. Близкие и друзья отбиваются от журналистов. Естественно, такое событие не сразу уляжется и забудется.

Юлька и Илья столкнулись с моим отчуждением. Да и другие тоже. Мир... наверняка места себе не находит, ведь я веду себя как свинья. Не выхожу толком на связь, «кормлю завтраками», причиняю боль. А он всё это терпит. Ещё у меня больше нет кольца, которое по факту является семейной реликвией Гориных. Не знаю, куда его дел Адовский, но факт остаётся фактом. Это разрывает меня изнутри.