Книга Неверные. Долгий путь к любви, страница 85 – Татьяна Никольская

Я не даю ему договорить.

Моя рука поднимается не от гнева. Гнев — это горячо, импульсивно. Это было бы прощением. Нет. Моя рука поднимается от холодного, кристаллического презрения. От глубокой, окончательной оценки: ты — мусор. И ты осмелился прикоснуться к чему-то чистому.

Удар открытой ладонью. Звонкий, хлесткий, унизительный. Звук, как щелчок бича, разрывает тишину кабинета.

Сергей пошатывается, хватается рукой за щеку. Глаза становятся круглыми от непонимания, от шока. Он ожидал всего, но не этого. Не публичной, отцовской пощечины в 26 лет.

— Теперь слушай, — мой голос тихий. Настолько тихий, что ему приходится замирать, чтобы расслышать. — Ты перешёл все границы. Последние, какие только могли существовать. Ты полез в мою жизнь. Ты пришел на ее территорию. Ты оскорбил женщину, которая в десять раз лучше, умнее и чище, чем ты и твоя мать, вместе взятые. Ты думал, это игра? Ты думал, ты можешь шантажировать? Угрожать?

Я делаю шаг вперед. Он невольно отступает.

— С сегодняшнего дня, — продолжаю я, отчеканивая каждое слово, как приговор, — твое содержание сокращается еще вдвое. Все программы помощи, все клиники, все переговоры с твоими «друзьями» — аннулированы. Ты получишь ровно столько, чтобы не сдох с голоду в подворотне. Ни копейки больше. И это моя прощальная благодать тебе. Иди работай. Попытайся стать человеком. Сам.

— Папа, ты не можешь… — в его голосе — панический визг.

— Могу, — перебиваю я. — И это еще не все. Если твоя тень появится в радиусе километра от нее — ты останешься без последнего гроша. И у тебя появятся проблемы с законом, самые настоящие. Те, от которых не отмажешься деньгами. Потому что я лично их организую. Ты понял меня? Не как отец. Как человек, у которого достаточно власти, чтобы стереть тебя в порошок, даже не запачкав рук.

Он смотрит на меня, и в его глазах наконец-то проступает не детская обида, а животный, примитивный страх. Страх перед силой, которую он всегда презирал, но которой не может противостоять. Он видит, что отец исчез. Остался только Горский. И Горский не шутит.

— Ты… ты из-за этой… — он задыхается.

— Не смей, — мой голос становится еще тише, еще опаснее. — Никогда больше не смей говорить о ней. Ее имя для тебя не существует. Ее мир для тебя закрыт. Навсегда. Теперь — вон. И забудь дорогу сюда. До следующего перевода. Он будет ровно через месяц. Если я не передумаю.

Он стоит еще секунду, затем, не сказав больше ни слова, разворачивается и почти бежит к двери. Плечи ссутулены, поза жалкая, униженная. Дверь захлопывается.

Я возвращаюсь к столу. Сажусь. Смотрю на свои руки. Та самая ладонь, что ударила его, лежит на столешнице. Она не горит. Она холодная. Я не чувствую ни боли, ни сожаления. Чувствую глухую, бездонную пустоту. Как будто в груди вырубили последний слабый свет, который по какой-то глупой привычке еще называли «надеждой».

Но вместе с пустотой приходит и странное облегчение. Как после ампутации гангренозной конечности. Больно, кроваво, навсегда. Зато яд перестает отравлять организм. Я наконец-то сделал то, что должен был сделать годы назад. Отделил себя от их токсичного болота. Порвал последние, гнилые нити.

Я выбрал сторону. Я выбрал свет, а не тень. И теперь должен быть готов защищать этот свет от всего, что попытается его поглотить. Сергей — только первый, самый очевидный выпад.