Книга Неверные. Долгий путь к любви, страница 63 – Татьяна Никольская

— Нет. Ваша ответственность — обеспечивать, пытаться наладить контакт, быть отцом, даже когда это трудно. А её истерики, её манипуляции сыном — это её ответственность. Её выбор. Вы не виноваты в том, что она выбрала разрушать, а не строить.

Он поворачивает ко мне голову. Его глаза в сумерках кажутся совсем тёмными.

— Вы так считаете?

— Я знаю это, — говорю я жёстко. — Потому что у меня был другой выбор. И я его сделала. Вы не можете контролировать чужое безумие. Вы можете только оградить от него себя. И, по возможности, того, кого любите. Даже если этот кто-то… уже не ребёнок.

Мы смотрим друг на друга в сгущающихся сумерках. Воздух между нами снова наэлектризован, но теперь иным зарядом — не просто влечением, а глубоким, тревожным пониманием. Мы оба прошли через браки, которые нас сломали бы, если бы мы были слабее. Мы оба поднялись. Но его прошлое — это не закрытая книга. Это живая рана, которая продолжает кровоточить в лице сына и бывшей жены.

— Я рассказал вам это, — говорит он, — не для того, чтобы вызвать жалость. А потому что вы спросили. И потому что если что-то… если что-то между нами будет развиваться, вы должны знать, с чем столкнётесь. Мой мир — не только мой кабинет. Это ещё и… это.

Он делает жест рукой, как бы очерчивая что-то неопределённое и тяжёлое.

Я понимаю. Это предупреждение. «Вот мои мины. Иди на свой страх и риск».

Я сижу и думаю о том, что мои мины уже обезврежены. Николай далеко, Игорь — друг, Яна — мой якорь и свет. А его мины живые. Они могут рвануть в любой момент.

Страх сжимает горло. Разум шепчет: «Беги пока не поздно. Ты уже прошла через свой ад, зачем тебе чужой?»

Но я смотрю на него. На этого сильного, умного, уставшего нести всё в одиночку мужчину. И чувствую не жалость. Я чувствую родство, понимание. И желание, которое сильнее страха.

— Спасибо, — говорю я, наконец. — За честность. Теперь у нас… общие точки отсчёта.

Он медленно кивает.

— Да.

Мы сидим в тишине. Темнеет. Фонари зажигаются вдоль аллеи, их отражения дрожат в воде. Его рука лежит на скамейке между нами. Моя рядом.

Я делаю выбор. Не завтра. Не после долгих раздумий. Прямо сейчас.

Я осторожно, почти невесомо, кладу свою ладонь поверх его руки.

Он вздрагивает, его пальцы на секунду замирают, а потом разворачиваются, и его ладонь накрывает мою. Тепло, тяжесть, шероховатость кожи. Это простой жест. Но в нём — целая вселенная.

— Мои мины уже обезврежены, — говорю я, глядя на наши соединённые руки. — Я не боюсь сложностей. Я боюсь только лжи.

Он не отвечает. Просто сжимает мою руку чуть сильнее. Его большой палец проводит по моим костяшкам. Это прикосновение говорит больше любых слов.

Мы так и сидим, пока не становится совсем темно, держась за руки, как два человека, которые нашли друг друга на краю пропасти. И теперь должны решить — перепрыгнуть на другую сторону вместе или разойтись, чтобы никогда больше не встретиться.

Горский

Я провожаю её до машины. Мы идем медленно, и её рука всё ещё лежит в моей. Тяжесть её кольца, тепло кожи, тихий ритм пульса где-то на запястье. Это проще, чем любое прикосновение до этого. И сложнее.

Она достаёт ключи, нажимает на брелок. Машина тихо щёлкает, габариты мигают в сумерках.

— Завтра, — говорю я. Не как вопрос, а как факт. Как следующий неизбежный пункт в только что составленном нами новом расписании.