Книга Девяносто девять дней в "Сантосе", страница 116 – Юлия Поспешная

— Я тебя так не воспитывала, Лана! — продолжала гневаться мама. — Ты проявляешь преступную безалаберность!

Я закрыла глаза и чуть опустила голову, молча слушая мамины упреки. В эти мгновения, мне казалось, что меня как будто привязали у стены, оставив одинокую и беззащитную, а мама стояла передо мной и бросалась в мою сторону тухлыми овощами своих язвительных обвинений.

Казалось, зловонная мякоть уже облепила мои волосы, одежду и лицо, но маме как будто было мало, и она продолжала в гневе ругать меня, щедро швыряя новые партии «овощей» и «яиц».

— Я не знаю, — продолжала дальне заводиться мама, — может быть в Анапе принять выглядеть, как неухоженная лахудра и ты с радостью начала впитывать местный колорит, но…

— Спасибо, что позвонила мама! — не выдержав перебила я её. — Папе и дедушке — привет! Всего хорошего!..

Я, сделав над собой невероятное усилие, молча передала смартфон дяде Игнату.

— Лана! — протестующе закричала из телефона мама. — Лана, а ну вернись! Сейчас же! Я кому сказала!..

Но я уже скорым шагом направилась к выходу из больницы.

Меня обуревала злая обида на мать, за её слова и поведение. Я пыталась понять, что ею движет, когда она так обращается со мной? Почему она ведёт себя так, словно ей плевать, что я могу чувствовать? Почему она не задумывается, насколько её слова могут ранить и унизить меня? Почему она почти всегда недовольна мной?! ЧТО, блин, я всё время делаю не так?!!

А даже если и делаю! Можно подумать она сама всегда была такой идеальной и вышколенной до совершенства!.. Впрочем, конечно! Её же воспитывал дедушка Клим, старый диктатор, приучивший всю нашу семью к абсолютизму и верховенству своей воли!

Я остановилась возле декоративных пальм и клумб, цветущих перед входом в больницу и, закрыв глаза, чуть задрала голову вверх. Теплое южное солнце тут же сухими жаркими лучами коснулось моего лица. Я ощутила, как увлажнившиеся от переизбытка негативных чувств веки и ресницы приятно греются под заботливым прикосновением вечернего солнца Анапы.

Разразившийся в душе дождь, от которого по водной глади моего морального состояния разбегались нервирующие круги, постепенно стихал. Я понемногу успокаивалась, и мое дыхание, вместе с участившимся пульсом, возвращалось к привычному ритму.

Стоя под солнцем с закрытыми глазами я усиленно старалась пережить и забыть мамины слова. С усилием я заставила её осуждающий, склочный и резкий голос, звучавший у меня в ушах, наконец умолкнуть.

Я протяжно глубоко вздохнула, ощущая запах цветов вокруг больничной территории и привкус моря в дуновениях летящего по улицам черноморского ветра.

— Лана!

Я настороженно оглянулась.

Ко мне, одетый в светлые льняные брюки и персиковую легкую рубашку, подошел дядя Игнат.

— Да? — осторожно ответила я.

В оклике дяди я услышала требовательные нотки, которые отлично были мне знакомы по общению с мамой и дядей.

— Не знаю, куда вы с Костей сейчас собрались, но тебе придется все отменить, потому что ты поедешь со мной.

Он навис надо мной, сложив руки на груди.

— Зачем? — несмело поинтересовалась я.

Внутри меня ожило беспокойное предчувствие, а мозг тут же, к месту, выдал напоминание, что дядя Игнат кровь от крови моего деда. Мысленно я готова была застонать, только представив себе, что внебрачный брат моей мамы обнаружит сейчас гены и черты моего любимого деда.