Книга Искушение, страница 85 – Ольга Дашкова

Думал над словами Инги, о том, как она сказала, что мой отец жив. Решил, что это бред, но он оказался правдой. Постоянно названивал какой-то неизвестный номер, один раз я ответил, это оказался некий адвокат, который просил приехать к нему в офис, на что я послал его очень грубо.

Никуда я не собираюсь ехать, и если мой горе-папаша жив на самом деле, пусть придет, пусть найдет меня и расскажет свою дерьмовую историю, на которую мне будет плевать, как и на него. Пусть сдохнет еще раз. Всем легче станет.

Зашел под навес, стряхнул с куртки влагу, сел на байк, завел, чувствуя, как подо мной рычит мотор, как он успокаивает, даже глаза закрыл. Представил тот вечер, когда за моей спиной сидела Инга, как прижималась от страха, как стук ее сердца отдавался в мои ребра.

Я скучаю по ней.

Безумно.

До смерти.

Но она просто ушла. Она бросила меня. Я облегчил выбор, который она и так сделала бы. Все уходят.

— Максим.

Напрягся, открыв глаза, повернулся, сфокусировав взгляд на человеке, который звал меня. Из тени парковки вышел отец, черт, мне даже про себя не хочется его так называть.

Несколько долгих секунд смотрели друг на друга, заглушил мотор, разглядывая воскресшего Самойлова Ивана Максимовича. Он изменился, волосы чуть длиннее обычного, густая щетина, впалые щеки. Но стал крепче, качался, наверное, два года.

— Привет, сын.

— Для покойника ты разговорчивый.

Что я чувствую? Ничего. Абсолютно. Только, может быть, большую ненависть и злость. Он обидел Ингу. Она из-за него тогда пропала, заплаканная была. Сказала, что у него другая семья, дочка вроде бы есть.

— Как жизнь?

Он подошел ближе, а злость внутри меня начала медленно закипать, я очень хорошо улавливаю это чувство, когда ярость еще можно взять под контроль, но я не буду. Слез с байка, убрав шлем, я не уступал отцу по комплекции, я был сильнее, моложе, я мог раздавить его физически.

— До твоего появления было сносно. Что ты наговорил Инге?

Отец вскинул бровь, явно удивленный, что я его спросил о мачехе.

— Инге? С каких пор ты о ней волнуешься?

— Я задал вопрос.

Было ощущение, что мы не виделись месяц, что отца не хоронили в дорогом дубовом гробу, что я не кидал горсть земли в его могилу. Он ухмыльнулся, теперь разглядывая меня, склонив голову.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Всегда знал, что ты к ней неравнодушен. Так ненавидеть можно, только когда сильно любишь, — на губах мелькнула мерзкая ухмылка, а кровь в моих венах начала закипать.

— Что тебе известно о любви?

— Плохо, сын, плохо. А я ведь пришел просто поговорить.

— Что. Ты. Ей. Сказал? — процедил сквозь зубы, втягивая носом воздух, сильнее сжимая кулаки. — Если ты ее обидел и был причиной слез, я уложу тебя обратно в могилу.

— Хочешь правду?

— Да, хоть когда-нибудь ее услышать от тебя. Как ты не любил мою мать, как изменял ей. Как она заболела только из-за тебя. Как ты всегда думал только о себе.

Я слышал, как кровь шумит в ушах, как скрипят зубы, но я смотрел в глаза вроде бы родного мне человека и ненавидел его. За то, что воскрес, за то, что не сдох тогда и снова пришел отравлять мне жизнь.

— Ты так и не запомнил, чему я тебя учил. Если не использовать людей, то они начнут использовать тебя. Твоя мачеха — идеальный работник, она управляема, она исполнительна… была.