Книга Волк в ее голове, страница 234 – Андрей Терехов

В наступившем безмолвии слышится, как робко шлёпает снег по окну. Диана протягивает руку к книжке и опасливо касается её. Длинные красивые пальцы напрягаются — будто вот-вот пододвинут томик ближе.

Я вспоминаю, что нужно дышать, и, сопя простуженным носом, отворачиваюсь. На улице валит снег. Валит неумолимо, мягко, густо — будто в небе распарывают перьевые подушки. Белая пелерина укрывает ельник, белый ковёр ложится на пустырь, и в этой слепящей чистоте медленно проступает чёрный силуэт. Человек тяжело, шатко идёт к дому, держа в руках что-то. Я рассеянно слежу за ним и почти не удивляюсь. Так, покусывает в животе, и только через секунду-другую приходит осознание, что у человека синяя канистра и зелёные волосы.

Как в замедленной съёмке, натыкаясь на косяки, я направляюсь в прихожую. У порога намело снег из неплотно прикрытой двери; тянет сквозняком. Судорожно, промахиваясь пальцами, я пытаюсь её закрыть, несмотря на выломанный замок. Дёргаю ручку на себя, от себя и в отчаянии выскакиваю на порог — навстречу Валентину.

Лицо его посинело и консистенцией похоже на молочную сыворотку, глаза пустые-пустые. Потухшие. При виде меня он замирает, моргает, покачивается от усталости, подрагивает от холода. Рубашка пузырится на ветру. Она утратила белизну, и с погонами снега, с этими дырами, прожжёнными кислотой, с жёлтыми и бурыми пятнами больше напоминает древние рубища, в которых выводили на расстрел.

— У-У-У-У-У… — вой туманного ревуна потусторонним эхом доносится от бухты и рассыпается над головой тихими отзвуками.

Валентин дёргается и направляется ко мне — еле-еле, как из последних сил.

Я поднимаю описание кветиапина, опускаю — не знаю, что делать. В ухе бешено стучит.

Канистру Валентин держит с явным трудом. Видно, что пальцы его замёрзли, одеревенели и впились в пластик из последних сил — того и гляди уронит.

В тот миг, когда эта мысль кристаллизуется, делается особенно чёткой, Валентин неуклюже — даже не ладонью, а запястьем — отвинчивает крышку с налипшим снегом, и в небо поднимается бурый удушливый дым.

Моё тело парализует от страха.

— Он-на тут? — спрашивает Валентин. Зубы его стучат, смотрит он нарочито сквозь меня. На грязной рубашке блестят ручейки тающего снега.

Я натужно хлюпаю простуженным носом и качаю головой.

— Ни к чему, Валь.

Говорить тяжело: горло саднит, дышать нечем.

— Уйди, — через силу просит он и подходит вплотную, канистра больно упирается мне в грудь. Мои глаза и нос жжёт от бурых клубов, и я рефлекторно щурюсь, прикрываюсь рукой.

Валентин повторяет:

— Уйди.

— Это не она… из-за меня.

Лицо его то пропадает, то появляется за пеленой снега, за едким дымом кислоты, и возникает ощущение, что глаза Валентина просто висят в воздухе: жёлтые, мёртвые глаза с инеем на ресницах, в нимбе зелёных волос.

— Д-да что в ней такого? — зло хрипит он. Нижнюю его челюсть трясёт, на щеках и лбу его тают снежинки.

Сперва я не понимаю вопроса, а потом оглядываюсь на дом. В размытых тенях прихожей замерла Диана, но мои глаза слезятся от едкого дыма, и она ускользает из фокуса. Кажется, что я смотрю на Диану не из сейчас, а из далёкого дня впереди, смотрю глубоким дряхлым стариком — хотя и Дианы уже нет, и нет дома, и нет Северо-Стрелецка.

Отметим положительный факт: она больше не напоминает мальчика. Обычная девушка девятнадцати с лишком лет.