Онлайн книга «Волк в ее голове»
|
И что я скажу Диане? Вот это? Что её прабабушка кончила в психушке, а мама в приступе психоза убила семью, едва не убила маленькую Диану, убила мужа, а в конце концов и себя? Что саму Диану через пару лет такой жизни ждёт психдиспансер, потому что она уже — уже! — ходит во сне? Потому что у неё уже прерываются радиосигналы в голове и чудятся люди за окном? Что я скажу? Мне представляются дни Дианы в неизвестности, месяцы в неизвестности: ушла ли её мама или умерла. Месяцы в неизвестности для Дианы, которая избила Веронику Игоревну и боялась, мучилась, изводила себя: стало ли это последней каплей? Эти коктейли при диабете, батончики при диабете; эти ржавые качели, что несутся в голову с воплем петель: «Раздроби! Размозжи!.. Всё закончи!» От браслета с мёртвыми птицами — к «Трубам» и отцу Николаю, от отца Николая к письму Вероники Игоревны — Диана шла к смерти. Я вёл её. К этому дому. К Валентину с канистрой азотной кислоты. К неизвестности, которая через день, неделю, месяц — неважно — сожжёт, проест Диану, будто яд замедленного действия. Потому что если обычный суд не найдёт преступления в очередном исчезновении Вероники Игоревны, то суд внутренний — этот строгий и нудный жилец головы Дианы — будет каждый день всё громче и отчётливее выносить один и тот же приговор: «Ты виновна». «Виновна». «Виновна». Я истуканом стою над Дианой и понятия не имею, как быть. Для неё ужасна определённость, мучительна неопределённость, и приговор один — смерть. Я привёл Диану в этот тупик. И я привёл сюда её палача. — Ну? — спрашивает Диана и смотрит на меня своими непроницаемыми черными глазищами. Я шумно выдыхаю носом. — «Ну»? «Ну», может, и впрямь всё из-за тебя, — от резкого тона Дианы меня несёт: — И твоя мама валяется где-то, потому что ты тупая, бешеная идиотка… Ты не способна держать себя в руках. Взгляд Дианы пустеет, как если бы ей сказали нечто банальное. Она оглядывается и хлопает по коробкам, будто что-то потеряла. — А ещё — как тебе варик? — сквозь першение в горле спрашиваю я и шагаю вплотную к Диане. Та отворачивается. — Твоя мама в другом городе. С новой фамилией и новой жизнью. Раз в месяц она звонит на твой старый номер, но не может дозвониться — потому что, СОРЯЯЯЯЯН: её тупая дочура вставила сим-карту своего педофила. А? Лоб Дианы надламывается вертикальной морщинкой. Я переступаю с ноги на ногу и задеваю коробку. Сверху лежит фотография со дня рождения: Вероника Игоревна и маленькая Диана. Диана рыжая, конопатая, улыбается до ушей. Вероника Игоревна смотрит в объектив без выражения, будто в этой жизни оказалась проездом — так, забежала по дороге из пункта А в пункт Б. — А ещё, может, вашу семью годами преследовали, и твоя мама прятала тебя. Годами. И увела того, кто преследовал вас, за собой, чтобы они не нашли тебя. Тебя! Непонятно зачем, потому что… потому что… Я так и не заканчиваю фразу, вытаскиваю из кармана книгу Марины и с наигранным презрением шлёпаю под ноги Дианы. — Страница сто семнадцать. Диана поднимает руку в странном жесте: она не то останавливает меня, не то просит продолжать. Мускул на её тонкой шее спазматически дёргается, волоски чёрной чёлки под одному сползают на правый глаз. А я молчу. Всё сочинялось само, на ходу, и слова кончились, иссякли, обмелели. |