Книга Волк в ее голове, страница 218 – Андрей Терехов

— А. — Бариста трёт лоб. — Ну, в эфире новости: на учителя того напали.

Горло мне сдавливает.

— То есть? Его же арестовали?..

— Вроде бы, теперь ищут двух школьников. Вскользь читала.

Она направляется к стойке, оставляя меня в неприятном, колком ступоре.

— Включите тарелку в счёт? — кричу я вдогонку. Девушка оборачивается и, пятясь, направляет на меня указательный палец, как пистолет:

— Как сказал один гангстер свидетелю преступления: «Мы забываем тысячу вещей за день, пусть это будет одна из них».

Я долго смотрю вслед забавной бариста и, положив полторы сотни за чай и десятку на чай — то есть полторы сотни за кипяток и заварку, — выхожу на улицу.

От ветра или новостей меня потряхивает. Под ногами хлюпают лужи. Силуэты деревьев шевелятся слева и справа, между ветвями струится лунный свет.

Вжав голову в плечи, я иду под фонарями; из круга света ныряю в тревожную мглу, а из неё — как можно быстрее — в новый круг света. За спиной незримо собираются призраки Вероники Игоревны, и, хотя улица невинно пуста, мне хочется сбежать от них домой. Включить свет во всех комнатах, врубить погромче телевизор, радио, музыку на компьютере…

Спустя шагов десять я останавливаюсь — белая четвёрка светится на синей табличке адреса. Поскрипывает жестяной водосток на ветру, соседний фонарь тускнеет и разгорается вновь, и тени голых ветвей черными крючьями проскальзывают по стене. Цифра будто растёт вширь и ввысь — как если бы расправляла крылья гигантская летучая мышь.

Я набрасываю капюшон и шагаю прочь.

Это тупо четвёрка. Потусторонних сил не существует, и она имеет логическое объяснение. Она связана с гибелью родителей, брата, сестры Вероники Игоревны. С гибелью её мужа. Даже если в полноватом, лысоватом человеке, который застрял на видеохронике «Отдела происшествий», и в скелете из Малинового озера почти не узнать Савицкого — того Савицкого, тридцатилетнего, с тяжёлым взглядом, что остался на фотографиях из книги Марины.

И всё же это он. Как и юная Тамара однажды станет сорокалетней Вероникой Игоревной, так и Савицкий пройдёт свой страшный путь от начинающего химика, лишившегося первой жены и работы, к мужчине с окровавленной головой, который лепечет на кадрах оперативной съёмки: «Мне очень жаль».

К казни выстрелом в затылок.

К мумии, затерянной в лесу.

Я достаю книгу в мертвенном свете фонаря, борюсь с ветром в страницах, нахожу черно-белый снимок Тамары на мосту и с треском выдираю. Нахожу разворот с фото Савицкого и его первой жены и на её место прикладываю фото жены будущей.

Ну ведь они были на видео «Отдела происшествий».

Тамара и Савицкий.

Вероника Игоревна и Попов.

Они.

Это пугает. Когда видишь людей в молодости, но знаешь, какая судьба ждёт обоих.

Что свело эту парочку? Они так понравились друг другу, несмотря на разницу лет? Или Савицкому нужен был хоть кто-то после смерти жены? Или родителей Дианы объединила нелюбовь к матери Вероники Игоревны?

Я с мягким шорохом закрываю книгу, оглядываюсь и перехожу на другую сторону улицы.

В гибели этой семьи, в деталях, в кажущейся нелогичности таится какой-то иррациональный ужас. Вот, к примеру: зачем убивали детей? Зачем пускали воду? Зачем писали четвёрки на стене?

Я сворачиваю на Торцевую, прохожу под ярко-красными, как гвоздиками налитыми, плакатами к 9 Мая. Надвигается убитый стадион в сине-бирюзовой раскраске, на стене которого чернеет граффити-надпись: «Калоев, мы с тобой». От ворот доносятся хлёсткие удары по мячу.