Книга Волк в ее голове, страница 194 – Андрей Терехов

Я на автомате прохожу аляповатую клумбу из тележного колеса и снова оглядываюсь на двери главного входа.

А если вернусь? Попытаюсь всё объяснить Валентину и…

И поговорю с полицией. Тоже… Попытаюсь.

Ха-ха.

Там сидит мой класс. И Аида Садофиевна. И Леонидас.

Я зажмуриваюсь, с грохотом толкаю калитку в ограде и швыряю деревяшку с крючками в дренажную канаву.

Метель укрывает молоденькую траву дырявым белым одеялом — так, что видны лишь зелёные космы, которые дрожат на фоне снега. Будто та болезнь, алопеция, когда человек лысеет неровно, и у него торчат островки волос.

У Дианы было похожее, когда она решила в детстве самостоятельно подстричься. Казалось, общипали ежа.

Диана.

Господи, Диана, что же ты наделала…

Что я наделал?..

Я достаю телефон и набираю её.

Гудок. Второй. Третий. Ветер усиливается, парусом надувает куртку. Округу скрывает белая пелена, и пальцы деревенеют от мороза.

Очередной гудок сменяет гул и визг ветра. Ледяной мобильник обжигает ухо.

Ответа нет.

* * *

— Т-ты здесь? — хриплю я, едва переступаю порог квартиры. От бега по лестнице жарко, лицо горит, глаза залепил снег, и до сих пор не хватает воздуха. — Ди… Диана?

Утробно булькает унитаз в туалете, и снова воцаряется тишина. Я проверяю телефон: никаких пропущенных, только чат класса в «Почтампе» забивают сообщения. Они залепляют экран наклейками, словно хлопья снега, и до усрачки страшно открыть хоть одно.

— Ау!

Я жадно глотаю очередную порцию кислорода, и, не снимая ботинок, топаю слякотью через джунгли ковролина: заглядываю в свою комнату, затем в ванную.

— Диана?!

Нет этой припадочной и на кухне, где тускло светит окно, и бледные тени занавесок замерли, будто в оцепенении. За ними царит Северо-Стрелецкая хтонь: сереет небо, сереют панельки, сереет море между ними. Двор занесло снегом, и чёрная собака беззвучно бежит мимо припаркованных машин.

Тихий, безнадёжный, апокалиптический мир.

Я сажусь, тяжело дышу, потею в куртке. К светло-бирюзовой скатерти придавило тарелкой розовую записку. В детстве мы — я, Вероника Игоревна, батя, Диана — всегда оставляли друг другу такие и рисовали там смешные рожицы. Или я уже говорил?

Сейчас рожиц нет, а на синей тарелке приютились два бутерброда — с пахучим сыром и черным хлебом без корочек. Я боязливо поднимаю её и вытаскиваю бумажку.

у ш л а у д а ч и

с н и ш ь с я

У записки замялся уголок. Фраза короткая; почерк Дианы аккуратный, почти каллиграфический. Черные чернила лежат густо, жирно, как от маркера, но смысл доходит с трудом — сквозь раскардаш букв и нарастающий страх.

ушла удачи

снишься

И ты мне.

Странно, будто прощальное письмо.

«Удачи».

Так говорят, когда расстаются ненадолго, но Диана так не говорит никогда.

Телефон в кармане вибрирует, и я быстро, не смотря на экран, принимаю вызов:

— Д-Диана?..

— Я посмотрел по нашей базе.

— Кто это?

— Мы говорили сегодня, Евгений Леонидович.

— М-м-м… — мычу я, пытаясь собраться с мыслями.

Фёдор. Рыбный концерн. Синий ключ.

— Вы просили уточнить информацию по нашим складским помещениям. Хотя, честно говоря, не вижу, как это поможет… В общем, мы арендуем площади в трёх зданиях. Так… Приморское шоссе, пятнадцать. Пятая линия… тут или опечатка, или… Стоит восьмёрка, а перед ней знак доллара. Я могу уточнить, но на это уйдёт время. Пятая линия, восемь или восемнадцать, наверное. Или двадцать восемь? Ну и Рябиновая аллея, три.