Книга Волк в ее голове, страница 180 – Андрей Терехов

Небо за окном светлеет, выцветает из темно-синего в серый с розоватым отливом, и в комнате проступают детали. Ноут, два горчично-жёлтых кресла. Пизанская башня из вещей Вероники Игоревны.

— Я нашёл твои фотки.

— Артур! Ты меня вообще слушал?

— В банке из-под чая. Наручники, верёвки. Всё такое. Говорил с одной женщиной, которой ты впаривал массаж ног.

На том конце возникает пауза. Испуганная? Злая?

Мой слух различает, как тихонько поскрипывает занавеска над форточкой.

ВЫЗОВ ЗАВЕРШЕН

В смысле?

Он мог отрицать, наорать, объяснить. Он мог сделать что угодно.

Но батя повесил трубку.

От стыда?

От злости?

От страха?

Меня охватывает горькое разочарование.

— Чего сказал? — спрашивает Диана, когда я опускаю потяжелевший телефон.

Она полулежит на подушке: затылком бессильно уткнулась в прошлогодний календарь с лосями, и коренастый шприц в её руках засасывает из ампулы инсулин. Чёрная штора чёлки накрывает правый глаз.

— Скоро явится.

— А про мою маму?

На треснутом экране появляется наклейка нового сообщения, и сердце у меня сжимается от нехорошего предчувствия.

ВАЛЕНТИН сейчас

Как договорились? (-_-)

Отвечать на вопрос не хочется. За ним кроется слишком много неприятного: согбенная фигура отца Николая, драка в «Трубах». Похороны.

«Всё в силе, — я печатаю указательным пальцем, избегая трещин на экране, — приду…»

— Так чего про мою маму?..

— А? — я без понимания смотрю на Диану, которая задирает и прикусывает край футболки. Шприц она держит, как дротик для игры в дартс: большим пальцем, указательным и средним. Я с трудом вспоминаю вопрос и раздражённо отвечаю:

— Бросил трубку. Не знаю.

Диана поджимает губы. Свободной рукой она собирает кожу на животе в складку, прицеливается и — внутри у меня всё напрягается — быстро, как тот же дротик, втыкает шприц. Черные глаза сужаются. Я уже не в первый раз вижу этот процесс и всё больше боюсь, что она продырявит себя насквозь.

— А спиртом протереть? Никак?

— В жопу спирт, — отвечает Диана, и край футболки с мягким шорохом выскальзывает из её губ. Она вдавливает поршень до упора.

Я передумываю и пишу Валентину: «Всё в силе, рассматриваю карьеру врача».

— Красивое утро, — говорит Диана, глядя в окно. — Редко это замечаю. Такой свет и… красиво.

— Угу.

Она протягивает руку и с лёгким «бряк» роняет шприц на тумбочку. Я снова переписываю сообщение Валентину: «Приду, не волнуйся».

— Собираешься в гимназию? — интересуется Диана.

У меня от возмущения каменеет лицо. Она спрашивает об учёбе как о чем-то обычном, а сама, когда верещит её телефон, отвечает неведомому собеседнику одними междометиями: «Да», «Нет», «Не знаю».

Кто ей может звонить, кроме Леонидаса? Бывшего, блин, трахаря. Или настоящего?

Я чудом не высказываю это Диане и нажимаю «отправить» в окошке сообщения. С богом.

— Леонидас к тебе относится лучше, чем ты думаешь, — добавляет Диана. — А ты… ты жопу включил.

Не знаю, действуют ли штрафы за сквернословие, но Диана последние дни почти не матерится. Зато, как вы наверняка поняли, при каждом удобном случае использует слово «жопа».

Я неуклюже натягиваю джинсы, чтобы Диана не заметила стояк, и ногой включаю ноут. Взвизгивает и скрежещет вентилятор. На душе делается гадко, будто я виноват перед Леонидасом. Но это ведь он хренов педофил! Нет? Чем я его обидел? Правдой?