Книга Волк в ее голове, страница 178 – Андрей Терехов

— Где твой инсулин?!

— ДИАНА УШЛА, ТЕПЕРЬ ЗДЕСЬ Я.

Меня скручивает от страха. Глупо спрашивать человека в приступе лунатизма, а ещё глупее — ждать нормального ответа.

Я иду в комнату и хватаю телефон. Что делают в таких случаях?

Бегут в аптеку? Звонят в скорую? Изгоняют демонов? ЧТО???

Кормят остатками батончиков — пока Диана от них не сдохнет.

Я откладываю мобильник и успокаиваю себя.

Думай.

ДУМАЙ!

Сахар. Глюкоза. C₆H₁₂O₆. Пять гидроксильных и одна альдегидная группа. При окислении образует глюконовую кислоту. Есть оптический изомер. Графическая запись напоминает бумажного журавлика из японского оригами. Журавль в Японии — символ надежды и долголетия, и…

И это никуда не приведёт.

Я тру виски, затылок — пытаюсь хоть как-то взбодриться.

Диана съела вагон сникерсов. Недавно. Да, прошло не так много времени с моего ухода, и… и большая часть батончиков ещё, наверное, бултыхается в желудке. Ага? Сколько там говорили на биологии? 2–3 часа?

— Ты можешь идти? Можешь?

— АХХХААХААА! — доносится из прихожей.

Мигом покрывшись потом, я бросаюсь туда, хватаю Диану под мышки и тяну к ванной. Она хохочет мне в лицо невидимым ацетоновым облачком, сползает на пол.

— Че ты делаешь?!

Накатывает отчаяние. Я приседаю и с огромным трудом, будто это троллейбус, а не тощая девушка, поднимаю худенькое тело.

Диана тупо смотрит вперёд, веселья как и не было. Я держу её под мышками, на весу, и мои руки болят от напряжения, и стопы в малиновых носках елозят по полу.

— Глупая! Дев… Курица! Да помоги же!

— Чего?.. — слабым голосом спрашивает Диана и оглядывается, будто не понимает, где находится.

Проснулась?

Нет?

Ничего не соображая, я волоку её к ванне. Коридор можно пройти шагов в восемь — их обычно не замечаешь, но сейчас они превращаются в бесконечный лабиринт между барханами ковролина.

— Чел?..

Диана заваливается вбок, и я с усилием восстанавливаю равновесие.

— Куда ты меня?..

Локоть её задевает угол стены, и она хнычет.

Ванная. В темноте я больно ударяюсь большим пальцем о порожек, и мозг отмечает, что болото на полу осушили, а на бельевых верёвках выстроились в длину силуэты моих футболок-труселей.

Диана перестирала их. Руками — ибо машинка не работает.

Ну что за фигня? Убила священника, нажралась конфет и занялась уборкой.

Я подталкиваю Диану к унитазу, который светится белым фаянсом в полумраке.

— Суй два пальца в рот.

Диана глупо моргает.

— Ты жить не хочешь? Ты тонну сникерсов сожрала!

Она скептически смотрит из-под чёрной чёлки. Лицо Дианы выбелила болезнь, глаза окружили тёмные круги. Странно, мне не жалко её. Да, я хочу помочь, это ведь правильно, ведь люди помогают людям, но ещё… ещё я ХОЧУ, чтобы Диана мучилась, МУЧИЛАСЬ за холокост с отцом Николаем, за свою тупость, глупость и безрассудство.

Собственные мысли так неприятны мне, что я затыкаю их словами:

— У тебя в желудке сахарная, не знаю, МИНА. Бомба. Сорян, но или ты это сделаешь, или я.

Диана опускает веки и вяло отмахивается. Я хватаю её за подбородок, силой открываю рот, давлю пальцем на корень языка. Лицо Дианы искажается от боли, отвращения. Тело её судорогой сотрясает рвотный позыв, и в глубине своей души, там, на уродливом илистом дне, куда никогда не заглядывает солнце, я наконец ощущаю мстительное удовлетворение.