Книга Волк в ее голове, страница 116 – Андрей Терехов

Уф, начнём с этого.

Безбожно сокращая и упрощая текст Валентина, я отправляю историю отца Николая на переплавку с русского на китайский. Получается плохо. Скорее, совсем не получается, и Долорес Михайловна то и дело останавливает меня. Она правит, подсказывает, повторяет, и мы начинаем заново, и правим вновь, и повторяем, и конца-края не видать. Валентин переминается с ноги на ногу и смотрит то в окно, то на шкаф, поверх которого улёгся бумажный дракон, забытый там с китайского Нового года.

— Арсеньев, стоп! — Долорес Михайловна прищуривается, цепляет ткань подкладки блестящими пассатижами и тянет на себя. — Мне ещё, видимо, долго пить обезболивающее, что мы взяли тебя в эту группу, но на сегодня хватит.

Я обиженно стискиваю челюсти.

— В итоге один вопрос, — продолжает она, — оценку делим поровну или каждый получает заслуженное?

— Мне фиолетово.

— Общую, — твёрдо говорит Валентин.

Ткань неожиданно вырывается из культи застёжки, и Долорес Михайловна чудом не залепляет в него пассатижами. Она удивлённо разглядывает освобождённую молнию.

— Тогда обоим — «тройка». Хотя, Гапоненко, у тебя был почти синхронный перевод, и за это ты получаешь… — Долорес Михайловна лезет в пакет на углу стола и вытаскивает кулёк из фольги. — … бутерброд с сыром.

Симонова с блаженным восторгом наблюдает за нами, и я машинально улыбаюсь в ответ. Проходит секунда, другая, и улыбка моя тяжелеет, — потому что Симонова смотрит все-таки на Валентина, смотрит и радуется, и — Господи! — до чего же неприятно, когда ТАК, сквозь удушливые волны русых волос, симпатичная девушка любуется другим парнем.

— Поставьте ему, чё он заслужил, — прошу я за Валентина. — Мне и так норм.

Это, конечно, вранье. Мне не то что не норм — я злюсь. На свою забывчивость, на принципиальность Долорес Михайловны, на Валентина, наконец, который в кои-то веки сделал китайский и заслуживает большего, чем «бутерброд с сыром».

— Арсеньев, закончили. — Долорес Михайловна расстёгивает-застёгивает молнию, бухает сапог на пол и с блаженным видом надевает. — Следующая команда… Мисерва-Симонова-Шупарская. Быстро-быстро, девочки, чтобы все успели!

Мы с Валентином и бутербродом возвращаемся на места, и пытку продолжает Симонова.

В тревоге я жду конца урока.

Поначалу причина мандража ускользает от меня — ведь командное задание закончилось, и можно расслабиться, — и лишь потом я сознаю, что хочу быстрее попросить прощения у Валентина. Будто мои слова или их скорость играют хоть какую-то роль.

«Да не нужны никому эти жалобные извинения… сделай что-то хорошее», — всплывает в голове напутствие Дианы, но сейчас оно приводит меня в раздражение. Чего хорошего я сделаю для Валентина? Дом ему построю? Сварю им с Олесей романтический ужин?

Ревёт звонок, я механически закидываю вещи в рюкзак и нагоняю Валентина в коридоре.

Мой рот открывается, но вместо извинений из него вываливается бессмыслица о предках Арсеньевых и Гапоненко. Монолог ни о чём.

Мы доходим до лестницы, растопыриваем руки и огибаем жёлтый знак «ВНИМАНИЕ МОКРЫЙ ПОЛ». Всё это время я не затыкаюсь ни на секунду, словно не человек говорит, а прорвало плотину.

Валентин не слушает. Он листает в телефоне косплейные фотки Олеси, и бисеринки пота на его бледном лице поблёскивают в жидкокристаллическом сиянии. Ему жарко? Плохо? Опять выпил накануне? Усилием воли я затыкаюсь и нервно подбираю следующую тему.