Книга Волк в ее голове, страница 110 – Андрей Терехов

— Фомичева, я тебя запеленговал! — Леонидас тычет вслед спринтерше красной чашкой, и в его глазах поблёскивает нечто плотоядное, масляное. Так мужик провожает взглядом девушку, которая ему нравится. Мужик, блин. Не учитель.

— Даже не надейся сегодня отпроситься! — кричит вслед белым ногам Леонидас и поворачивается ко мне. — Только совсем глупый человек откажется от второго шанса, Артур.

— Это скучно. Это сдохнуть, как скучно.

— «Скучно»? Ты так и во взрослой жизни собираешься отвечать?

— Вероника Игоревна… Вероника Игоревна дала бы задание поинтереснее.

Леонидас проводит рукой по бороде и отворачивается в сторону интерактивной доски. Взгляд у него пустеет, грустнеет, так что мне становится неловко за свои слова. За окнами усиливается дождь, и капли сильнее, чаще долбят по жестяным козырькам. Свет в коридоре тускнеет до неуютной дымки.

— Я не Вероника Игоревна. И в жизни у тебя больше не будет Вероники Игоревны — ни в училище, ни в техникуме, ни в университете, ни на работе. Никто не будет давать «интересные задания». Будет всё одинаково и скучно, как у всех. Это и есть взросление — умение делать скучное через не могу, потому что надо, потому что…

Объявления вновь перетягивают моё внимание. Вероника Игоревна, ЕГЭ, ОГЭ, шахматный клуб, баскетбольный клуб… и среди них улыбается до ушей розовый единорожек.

«Не держи зла — держи шарик», — гласит надпись под ним. Ниже, где обычно нарезают телефонные номера, разлетаются цветные шарики: сиреневые, лазурные, бирюзовые. Было бы замечательно, если бы какие-то умельцы не подписали свои предметы, которые советуют держать вместо зла: граната, панда и…

Угадаете самый частый вариант?

Я отрываю фиолетовый шарик. Он милый, и его хочется кому-нибудь подарить — не то повеселить, не то извиниться.

Диане?

Валентину?

Брониславе Новосёловой?

Поповой… какое там имя?

— …ртур, — продолжает вещать Леонидас. — Совершенно неприемлемо.

До чего же он надоел. Не стыкуются у меня в голове беседы об учёбе и сальные взгляды на Фомичёву.

— Сколько, вам кажется, Веронике Игоревне?

— Ты вообще слышишь, о чём я говорю?

— Предположите. Как вот про незнакомого человека. Вы его видите и угадываете, сколько лет тому или…

— Мне есть, чем заняться, без глупых угадаек!

Я делаю невинное выражение лица.

— Две цифры.

С минуту мы пристально смотрим друг на друга. Первым отвлекается Леонидас: подёргивает пакетик в чашке, отпивает.

— Тридцать пять.

— А если скажу «сорок один»?

— Что ж… жизнь — боль.

— Выглядеть моложе своих лет — боль?

— Завидовать чужой жизни. У кого-то морщинами и шрамами покрываются тела, у кого-то — души. Не знаю, что хуже. — Леонидас поводит рукой, жестикулируя, и чай выплёскивается на стену. — Чёрт! Можем мы вернуться к твоей учёбе?

Я открываю рот. Пауза растягивается, как жевательная резинка, пока у меня не вырывается:

— Кто вам сказал, что вся эта учёба, ЕГЭ эти, учебники… это нужно?

Леонидас вздёргивает бровь.

— А если, кто сказал, был не прав? — Я шевелю пальцами в воздухе, подбирая пример. — Как Гитлер! Все верили в нацизм, а потом спохватились: «Ой, чё-то мы не то с евреями сотворили».

— Ты сравниваешь гимназию с нацизмом, но носишь причёску «гитлерюгенд». Не видишь противоречия?

— Да современная это причёска! Сколько вам говорить? Я про другое… я…