Книга Волк в ее голове, страница 104 – Андрей Терехов

Я неуверенно вытаскиваю папку из-за пояса.

— О, Господи… — Диана запрокидывает голову и стягивает маску. Из-под глянцево-чёрной резины показывается багровое лицо; чёрные пряди вспархивают от ветра; на щеках и лбу сверкают бисерины пота. Сквозь них промаргивают закатные лучи и лёгким теплом согревают мои веки.

— Что-то не вижу энтузиазма.

— Чел. Пожалуйста-пожалуйста.

— Чё?

— Ничё!

Диана бросает умоляющий взгляд, и очередные возражения проглатываются сами собой. Папка возвращается за пояс, мы топаем дальше.

Ладно. Потерпим.

Волны тяжело ударяют о скалы: взлетают метра на три, осыпают берег водяной пылью и откатываются навстречу прибою, взбитому до пены, до серо-синего шампанского. Я с облегчением сдираю маску, и разгорячённую кожу холодит морская влага. Дневное тепло ускользает из моего тела, из природы: неторопливо, величаво, по градусу — как если бы плавно выкручивали огонь в газовой плите.

Поодаль лежит на песке дерево, распятое морем, солью и ветрами. Мумия, а не ствол. Диана поднимается на него и, как канатоходец, раскидывает руки. Её скошенная тень дрейфует по песчаной полосе, а над тенью, над волнами и берегом плывёт невозможная луна.

Эти образы задваиваются во мне: тринадцатилетняя Диана идёт по бордюру четыре года назад — так, будто она выступает под куполом цирка; семнадцатилетняя Диана оборачивается и что-то говорит. У меня стискивает сердце. Два образа похожи и двигаются похоже, но не поспевают друг за другом, и остаётся только алый-алый свет, в который Диана уходит по мёртвому дереву.

Так ушла и Вероника Игоревна. Ушла, и остались… пара коробок да папка?

И городской телефон, который звонит не к месту и не ко времени.

— Чел?

— Э?

— Чего с лицом?

Челюсть мою сковывает, и возникает желание не то скорчить рожу, не то посмотреться в зеркало.

— Ну, по… думалось?..

Диана замирает в позе канатоходца и без выражения, устало смотрит на меня.

— Кто вот мог звонить? — осторожно спрашиваю я и поддеваю мыском горку песка, багряного от вечернего солнца.

— Да Боже ж ты мой…

— Одно сло…

— Чел. — Диана хмурится. — Прекрати. Пердеть. Мне. В мозги. Если ты ещё раз заговоришь об этом, я себе в глаз топор воткну.

— Где ты его возьмёшь?

— Из камней сделаю.

— Ладно. — Я поднимаю руки, сдаваясь. — Фиолетово. Поговорим об этом, когда сама захочешь.

— А если не захочу никогда?

— Тогда я сам.

— О, да, ты же любитель полазить в чужих вещах.

Обоняние не к месту воскрешает запах колготок Вероники Игоревны, и меня прошибает пот.

Нет.

Нет, нет и нет!

— Так правильно, — выдавливаю я. — Помогать людям… Помогать, м-м, друзьям, не знаю… даже если они безголовые курицы, у которых одни лучики говна в голове.

— «Друзьям»?

Я понимаю, что тут подойдёт «а-га», «да» или любая другая утвердительная штуковина, но какое-то упрямство, раздражённое и угрюмое, перехватывает горло.

Диана отводит взгляд, и момент ускользает — не в разговоре ускользает, а внутри меня, в моей решимости, которой и так-то было мало.

Что ж, молодец.

Ка-ак всегда.

Воздух, свежий, солёный, покусывает щёки и пальцы. Наползают сумерки.

Диана поднимает розовый камушек и с досадой швыряет в море. Голыш прыгает по волнам лягухой, и под ним мелькает крохотная тень. Ква-а. Ква-а!

— Злишься? Что притащил тебя домой?