Книга СОЛИС, страница 31 – Паола Мендоса, Эбби Шер

— Прочти "Отче наш"!

— Псалом 23!

У меня такое чувство, словно эти полумёртвые люди используют меня как горячую линию для молитв и передают свои последние просьбы. Не знаю, что делать. Хочется прояснить, что у меня нет прямой связи ни с Иисусом, ни с Аллахом, ни с кем-либо ещё. Я не в состоянии спасти даже себя! Хуже всего видеть тех, кто лежит на койках и пытается открыть рты, чтобы попросить меня прочесть какую-нибудь молитву, но не способны сами произнести ни слова. Их голоса — просто хриплое бульканье, а лица обожжены или шелушатся. Я не способна им помочь. Я не способна помочь никому из них.

Одна женщина размахивает руками и делает мне знак подойти ближе. У неё на лице огромные волдыри, а губы так распухли, что, кажется, вот-вот лопнут. Последнее, что хочется, это стоять рядом с ней.

— Пожалуйста! Всего минуту. Пожалуйста!

Я придвигаюсь чуть ближе, чтобы она перестала кричать.

— Да?

— Скажи Та-рику, что всё в поорядке, — говорит она.

— Рассказать Та… кому?

— Та...рику, — повторяет она. — Тарик.

— Хорошо, — говорю я и киваю.

Она хватает меня за запястье. Её рука похожа на шарик с горячей водой; её лицо так близко к моему, что я вижу полоски инфекции, расползающиеся под её влажной кожей.

— Скажи… ему, — требует она.

— Да, я передам ему. Обещаю.

Конечно, это полная ложь. Тарик или Тарек, вероятно, тоже уже мёртв, или, по крайней мере, этого хочет. Покрытая волдырями женщина разжимает руку и падает обратно на голый матрас.

— Тарик, Тарик… — продолжает бормотать она, пока я ухожу.

— Закончила? — женщина-офицер из СД снова возвращается, стаскивает толстые резиновые перчатки и бросает их на землю. — Пойдём, пристегнём одну.

— Пристегнуть?

Она ведёт меня в операционную, где на каталке лежит другая пациентка. Это женщина, которая получила сильные ожоги и не может лежать спокойно. Её лицо так обуглилось, что она не может даже открыть рот. Она ворочается, будто пытается пробиться на свободу. Офицер СД протягивает мне толстые матерчатые ремни, чтобы я привязала пациентку к столу, но каждый раз, когда я пытаюсь, та визжит, поэтому я не затягиваю ремни. Надеюсь, я выгляжу достаточно грозно, чтобы своим взглядом удержать её на месте. Тем временем офицер достаёт какой-то отвратительного вида инструмент, возможно, щипцы, и я зажмуриваюсь. И всё же я слышу, как она сдирает с пациентки обожжённую кожу. Не представляю, какая боль пронизывает ей кости, и тоже начинаю дрожать. Никогда не думала, что может быть так больно чувствовать чужие страдания. Дрожь и корчи, глубокие, мучительные стоны — это слишком. Пациентка, видимо, понимает, что не крепко привязана к столу, выпрыгивает и будто расплавляется на земле.

— Ты что, специально это сделала?! — офицер-заведующая хлопает меня по голове. Затем она бросается к пациентке и снова водружает её на стол.

— Это твой последний шанс! — предупреждает меня офицер.

— Но... я не могу, — хнычу я. — Я просто... не могу.

Вот и всё. Офицеру надоело со мной нянчиться. Даже не удостоив меня взглядом, она нажимает какую-то кнопку на стене позади себя, и через несколько секунд в палатку врываются ещё трое офицеров СД, которые бросаются прямо на меня, как голодные собаки. Один из них замахивается на меня кулаком. Другой целится в живот. Третий сбивает меня на землю. Чувствую, как утрамбованная грязь ударяет мне в челюсть, а рот наполняется кровью.