Книга Погоня за судьбой, страница 603 – Ди

Я молчала. Что можно было сказать? «Извините, что я воплощённый кошмар вашей дочери»? Правда осталась на террасе, а я между тем сидела в её доме, чувствуя себя троянским конём.

Я посидела ещё немного, пригвождённая к стулу стыдом и виной, а потом заставила себя встать. Ноги были ватными — и каждый шаг к террасе был преодолением. Я открыла дверь — не на улицу, а в эпицентр боли отца, чей мир треснул по шву.

Генерал стоял ко мне спиной, окаменевший. Он смотрел не на склон — он смотрел в ту пропасть, где суша срывалась в чёрную воду, на метафору его отцовства — край, за которым контроль заканчивается. На горизонте, прикрывая собой море, недвижимо стояли огромные сизые стены кучевых облаков.

Я подошла ближе — почти вплотную. Я готова была взять на себя всё. Готова к тому, что он прогонит меня, накричит или ударит — мне даже хотелось этого, ведь каждый его удар или злое слово не достигнут Софи, обойдут её стороной. Однако генерал молча стоял, словно не замечая меня — вторые сутки он носил в себе эту горечь, с которой никак не мог смириться.

— В ваших словах есть доля правды, — сказала я, и голос был чужой, ровный, будто кто-то толкнул меня в спину и заставил говорить. — Она действительно ушла ради меня, так что это я во всём виновата.

«Но только не в том, о чём вы думаете. В том, что не смогла умереть вовремя, и теперь приходится жить чужой жизнью».

Он не повернулся — всё смотрел вдаль, где скала обрывалась в воду, как будто сама земля устала держать этот город и решила свалить его в море.

— Я положил столько сил… — Северино Толедо тяжело вздохнул. — Годы, нервы, чтобы проложить ей ровную дорогу. А она… берёт и сворачивает в канаву. И выбирает… это.

«Это». Я услышала, как звучит это слово в его горле — будто камень, который он не может ни выплюнуть, ни проглотить.

— Вы не сможете прожить за неё, — сказала я. — А если попытаетесь, это будет ваша жизнь, прожитая впустую. Страх — плохой поводырь, он ведёт только в тупик…

— Они совершают ошибки, — горестно прорычал он. — У них нет того опыта, что есть у старших. Мы даём его, преподносим на блюдечке с голубой каёмочкой, но они отказываются его перенимать, выбрасывают на помойку!

— А что может быть доходчивее собственного ожога? — возразила я. — Я вот обожглась. И всё равно тянусь к огню, потому что мне холодно.

— Я не знаю… Я не знаю, кто ты, и знать не хочу. Я лишь хочу быть уверенным, что с моей дочерью всё будет хорошо. Но я не могу быть в этом уверен.

Пауза. Офицер отпил из бокала, поставил его на парапет и понурил голову, а я не могла найти правильных слов — они все казались мне неподходящими.

— Знаете, у меня не осталось вообще ничего, — выдавила я, и слова обожгли горло. — Кроме неё. И я принимаю её всю, потому что другой… не будет. Ни у меня, ни у вас.

Плечи его, бывшие каменной глыбой, дрогнули — всего на миг, но я заметила. Он обернулся и взглянул на меня потухшим взором.

— И отца у неё не будет другого, — закончила я. — Только вы.

Генерал долго молчал, глядя вдаль, а потом заговорил — медленно, будто слова давались ему с трудом:

— И ей, и тебе нужен мужчина, потому что без мужчины женщина перестаёт дарить жизнь.

— Мы и не собираемся дарить жизнь, — вырвалось у меня, и от этих слов в горле встал ком. «Мы будем её удалять», — думала я. — «Как раковую опухоль, удалять тех, кто не заслуживает жить. И что бы ни было между нами, оно не для созидания. Это… просто дренаж для отвода яда, чтобы мы не отравились им изнутри».