Книга Погоня за судьбой, страница 591 – Ди

Вода же, покрытая рябью, стояла недвижимо — сегодня балом правил степной ветер. Тот самый, что, летя со стороны гор, сминает волны, валит пляжные зонты на песок и несет над водой лёгкие белые пушинки, заставляя море забыть о его истинной, бушующей природе. Приправленный детским смехом ветер с едва уловимым ароматом жареной картошки.

Здесь был шум — плотный, многослойный. Гомон сотен голосов, визг, смех, крики разносчиков. И люди. Их было слишком много. Они лежали на песке, как тюлени, бродили по набережной, толпились у воды, стояли у стоек со стаканами, и казалось, здесь собрали полмира — разноцветную, шумящую коллекцию человечества. А прямо по кромке воды, за буйками, плыла гигантская рекламная платформа, и с её экрана на нас смотрели названия брендов, увеличенные губы, сочащиеся соусом гамбургеры, идеальные тела в бикини — яркий и навязчивый кошмар потребления.

Всё это — ослепительный свет, пронзительные крики, запахи, атака мелькающей рекламы — обрушилось на меня разом, как ударная волна. Тело сжалось в комок, а кожа на плечах и спине покрылась мурашками, пытаясь стать непробиваемой бронёй. Сработал старый рефлекс: найти укрытие, оценить угрозы и приготовиться к бою, но… здесь не было врага, только толпа — и это было страшнее. Инстинкт кричал одно: «Беги. Спрячься. Запрись в белой тихой комнате с балконом в степь».

В этом весёлом, пёстром аду не было места для таких, как я, для тех, кто носил в себе тишину космоса и холод стали.

— Нужно убраться подальше от этого человеческого муравейника. — Софи сказала это так спокойно, будто родилась и выросла на этом песке. — Я знаю одно место. Придётся пройтись.

Мы пошли, держась за руки так крепко, что живое плечо заныло. Я была ходячей аномалией, притягивающей взгляды, я чувствовала их на коже, как лёгкие уколы. Не мужские — те скользили по Софи, — а холодные, сканирующие; взгляды, видевшие в моих протезах и шрамах сбой в программе, угрозу их стерильному миру благополучия.

В толпе мелькали импланты — не мои утилитарные, потускневшие в работе и от крови, а сияющие новизной хромовые конечности, глаза-фонарики, мышцы под прозрачной кожей, демонстрирующие не силу, а достаток. Не модификации, а аксессуары вроде тату или пирсинга — дорогие безделушки для скучающих детей богатого мира, где даже бунт стал частью дресс-кода.

Я шла среди них в простом купальнике, и каждое движение выдавало меня. Механика шага была слишком чёткой, плечо — неестественно зафиксировано бинтами. На пластине мехапротеза — вдавленная отметина, давным-давно оставленная пулей Элизабет Стилл. Шрам на животе был не пикантной деталью, а грубым швом, скреплявшим разорванную когда-то плоть. Я была призраком из их страшных снов о настоящей жизни, где боль — не абстракция, но вкус крови на губах, и они, инстинктивно чувствуя это, расступались, образуя вокруг нас невидимую, но ощутимую зону отчуждения.

Впереди вырастала прибрежная скала, вдававшаяся в море, и вот наконец — спасительный разлом. Толпа осталась за спиной, словно мы шагнули сквозь звуконепроницаемое стекло, и шум отрезало, а на смену пришёл чистый, разреженный звук: шелест колючего кустарника, одинокий стрёкот цикады. Мы вошли в другое измерение. Тихая полузаросшая тропа, накрытая тенями цератоний, вывела нас на холм, мы перевалили через него, и мир перевернулся.