Книга Западная суть, Восточное начало, страница 136 – Алина Устинова

В одном из коридоров они остановились напротив достаточно известной картины. Это уже не первый шедевр мирового искусства, который он заметил в этом доме.

— Любите искусство? – спросил он у неё.

— Нет, – ответ показался ему неожиданным. – Изобразительное – нет. Я даже не знаю, кто это написал.

— Караваджо. «Семь деяний милосердия», – ответил он, посмотрев на неё. – Но я думаю, что это реплика. Пусть и очень хорошая.

— Отчего такая уверенность? – она склонила голову набок, вглядываясь в картину.

— Потому что оригинал находится в Неаполе.

— Значит, вы разбираетесь в искусстве, – протянула она.

— Ну, я…

— А это кто? – перебила, подойдя к другой картине.

Он игриво улыбнулся, предпочитая пока игнорировать произведение искусства и изучать лицо Станиславы. Для него она определённо была красивее любого шедевра живописи. Вряд ли хотя бы один его любимый художник мог создать нечто хотя бы отчасти напоминавшее её. О чём он?..

Но ему определённо льстило то, что хотя бы здесь, в этой теме, он может быть её проводником.

— Не знаете? – вопрос вывел его из размышлений и заставил глаза оторваться от её лица.

Станислава с вызовом посмотрела на него, и только тогда он взглянул туда, куда указывал её палец. Вздохнул.

— Рембрандт.

— А…

— «Возвращение блудного сына».

— Оригинал?

— Не знаю. Он у вас в Эрмитаже.

Станислава улыбнулась, но ничего не ответила. Она провела его чуть дальше, в огромный зал, где уже располагались различные пейзажи.

— Васнецова вы не можете не знать, – он указал на одно из полотен.

— Конечно, могу. Он же умер, – её безмятежность и прямота заставили его рассмеяться. Но он не знал, уместно ли это было: вдруг она совсем не шутила.

Через несколько мгновений тишины она подвела его ещё к одной картине Рембрандта, которую он никогда не видел в своей жизни.

— Эта для вас, – сказала она. Он нахмурился. – «Неверие Фомы». Тоже у нас. Но в Москве.

Пол улыбнулся, вспомнив, как проболтался о своём втором имени, хотя она и не просила его. Долго вглядывался в картину, пытаясь, наверное, найти там себя.

— Подарить? – и вновь резкое прерывание его мыслей.

— Шутите?

— Возможно.

И тут он понял.

— Вы меня обманываете. Вы разбираетесь в искусстве. Я не знал название этой картины.

— Я не разбираюсь в нём – я знаю лишь то, что расположено в резиденциях. Глупо было бы не знать, правда? Вдруг вы спросите, – она пожала плечами. – Но это реплики.

— У вас только реплики?

— Картинам лучше в музеях. Я разницы не вижу: копия или оригинал. И мне не важно. Удовольствие от картин никогда не получала. Поэтому пусть ими наслаждается ценитель. В музее.

— То есть искусство – в массы.

— Вы за элитарность?

— Возможно. Это прежде всего вопрос статуса. Какой смысл смотреть на копию, если я знаю, что могу повесить оригинал. Кого я должен пытаться обмануть? Ведь ценность определённой картины именно в том, что её написал конкретный художник. Не притворщик.

— В притворстве нет ничего страшного. В конце концов, время никого и ничего не щадит. Краска теряет свои оттенки и осыпается, слова теряют смысл и значение… Чем вы докажете, что оригинал и есть оригинал, если для этого вам нужно подтверждение другого человека, специалиста? Почему он не может вас обмануть, как и всех? Кто может подтвердить, что под картиной имя того живописца, который её написал? Если все его современники мертвы, – Станислава таинственно улыбнулась.