Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 86 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Десять. Двадцать. Тридцать. Дрон кружил, и каждый круг казался вечностью, как будто время остановилось, как будто мир замер в ожидании, что кто-то моргнёт, и всё будет кончено. Романов смотрел на серое небо, и в его взгляде была та же холодная сосредоточенность, что и у Очков, который лежал на бруствере, не двигаясь, и его бинокль всё ещё был у глаз, и он смотрел на дрон, как хищная птица, которая ждёт, когда добыча уйдёт.

Кеды не выдержал. Его голос разорвал тишину — тихий, испуганный, как у ребёнка, который боится темноты:

— Степаныч, он видит нас?

Романов не повернул головы. Его голос был ровным, как дыхание, но в нём чувствовалась та же сталь, что и всегда:

— Молчи, — сказал он, и слово прозвучало как приказ, как удар, который заставил Кеды замолчать. — Не шевелись.

Дрон сделал третий круг. Теперь он был совсем близко — в ста метрах над ними, и его гул был почти оглушительным, как бензопила, которой режут кость. Пропеллеры вращались с такой скоростью, что создавали ветер, который доносился до земли, шевелил сухую траву, заставлял её дрожать, как живую. Романов чувствовал, как этот ветер касается его лица, как он приносит с собой запах нагретого пластика и озона, который был резким, как кислота, и этот запах был запахом смерти, которая летала над ними, ожидая, когда они ошибутся.

Сорок. Пятьдесят. Шестьдесят. Романов перестал считать, потому что числа потеряли смысл, и осталась только тишина, которая была наполнена жужжанием, и его собственное дыхание, которое он пытался сделать незаметным. Чувствовал, как левая нога начинает затекать, как боль в колене становится острой, как заноза, но он не двигался, не позволял себе даже моргнуть, потому что знал — любое движение может стать фатальным.

Дрон завис на мгновение, как будто сомневаясь, как будто его алгоритм обрабатывал данные, ища цель, которая могла быть там, внизу, среди глины и обгоревших досок. Потом развернулся — медленно, плавно, как хищник, который решил, что здесь нет добычи, — и начал удаляться, становясь всё меньше, пока не превратился в точку, которая исчезла за облаками, оставляя за собой только тишину, которая была тяжелее любого звука.

Романов ждал. Считал до ста, потом до двухсот, пока не убедился, что дрон не вернётся. Потом выдохнул — медленно, с усилием, как будто выдыхал часть своей жизни, которая висела на волоске.

— Всё, — сказал он, и голос его был глухим, приглушённым глиной. — Пронесло. Встаём.

Поднялся, и его тело ныло от напряжения, как после долгой работы, как после бега, который длился целую вечность. Глина прилипла к его лицу, к его рукам, к его форме, и он чувствовал, как она сохнет, как трескается на коже, оставляя белые полосы на серой поверхности. Смотрел на своих людей — они поднимались, один за другим, и их лица были бледными, с испариной на лбу, с глазами, которые ещё не отошли от страха.

Кеды встал последним, и его пальцы дрожали, когда он поправлял автомат.

— Степаныч, — сказал он, и голос его был тихим, с ноткой облегчения, которая смешивалась с усталостью. — Он ушёл.

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень усталости, которую он не мог скрыть.

— Ушёл, — сказал он. — Но вернётся. Они всегда возвращаются.

Дед вышел из блиндажа, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину — сухой, с хрипом, который отразился от глиняных стен, затих, как эхо. Остановился рядом с Романовым, и его выцветшие глаза смотрели в серое небо, которое уже снова было пустым, как будто дрон был просто сном, который пришёл и ушёл.