Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 85 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Очки лежал на бруствере неподвижно, и его пальцы, длинные, с тонкими фалангами, сжимали бинокль так сильно, что на костяшках выступили белые пятна, исчезающие при малейшем ослаблении хватки. Глаза его, острые, даже сквозь стёкла очков, сканировали серое небо, ища точку, которая должна была появиться в любой момент, как игла, которая протыкает ткань тишины. Дыхание было поверхностным, почти незаметным, и только лёгкое движение груди выдавало, что он жив, что его организм работает на пределе, подавляя страх.

И он увидел её. Маленькую, почти незаметную точку, которая двигалась по серому небу с той же скоростью, что и облака, но её траектория была слишком ровной, слишком механической, чтобы быть случайностью. Точка росла, приближалась, и в бинокле уже можно было разглядеть её очертания — четыре пропеллера, которые вращались с бешеной скоростью, и корпус, который был серым, как само небо, делая её почти невидимой для невооружённого глаза. Но для Очков она была как маяк, как огонь в ночи, и его голос разорвал тишину, как выстрел:

— Птичка!

Слово пронеслось над траншеей, врезалось в глиняные стены, отразилось от брезента, который накрывал блиндаж, и заставило всех замереть. Кеды, который сидел в своей нише, прижался спиной к стене, и его лицо стало белым, как бумага, на которой Бух писал свои отчёты. Бух закрыл блокнот и замер, не дыша. Дед, который дремал, опираясь на палку, открыл глаза, и его пальцы, кривые, с распухшими суставами, сжали палку так, что костяшки побелели.

Романов уже был у входа, и его тело двигалось быстрее мысли, когда он выскочил наружу, в серый свет, который казался ослепительным после полумрака блиндажа. Запах гари и сырой глины ударил в нос, смешиваясь с запахом собственного страха, который был резким, как кислота. Смотрел на небо — и увидел её. «Стрекоза», вражеский дрон-разведчик, зависла над их позицией на высоте ста метров, и её силуэт был чётким, как рисунок на бумаге. Четыре пропеллера вращались с такой скоростью, что сливались в одно целое, создавая гул, который заполнял всё пространство, как вода, которая заливает трюм тонущего корабля.

— Лежать! — шепнул Романов, и его голос был тихим, но твёрдым, как сталь, которая не гнётся. — Не дышать. Не двигаться.

Рухнул на землю, и глина прилипла к его лицу, к его рукам, к его форме, как вторая кожа, холодная и влажная. Чувствовал, как камни впиваются в грудь через ткань, как холод проступает сквозь неё, заставляя мышцы напрягаться, как сердце начинает биться чаще, отдаваясь в висках глухими ударами, которые казались оглушительными в этой тишине. Пальцы сжали глину, и она была сырой, липкой, как жир, и он прижался к ней всем телом, пытаясь стать её частью, серым пятном на серой земле.

Дрон кружил. Сначала — медленный круг над их позицией, и его гул был похож на комариный писк, усиленный в сто раз, который резал уши, как лезвие, проходя через воздух, как игла через ткань. Потом — второй круг, ближе, и звук стал громче, он заполнял всё пространство, проникал в каждую щель, в каждую пору, оставляя за собой вибрацию, которая оседала в костях, как дрожь.

Романов считал удары сердца. Один. Два. Три. Каждый удар был как выстрел, как взрыв, который мог выдать его. Знал, что дрон видит тепловые сигнатуры, что его камера сканирует землю, ища белые пятна на сером фоне. Чувствовал, как пот стекает по спине, смешиваясь с грязью, как дыхание становится частым, но он задерживал его, превращая в короткие, почти незаметные выдохи через нос, которые не создавали пара, который мог бы выдать его.